Вторая смена
Людмиле Петрушевской, с поклоном
Я вам скажу про Зою, раз уж спросили, хотя что тут говорить, все всё знают. Зоя жила над нами, на пятом, двухкомнатная, окна во двор, и в этой двухкомнатной они были вчетвером: она, муж её Толик, сын Костя и Толика мать, которая лежала. Толик двадцать два года отработал на станкостроительном, мастером, его там по отчеству звали, и портрет его висел у проходной, я сама видела, в пиджаке.
А в восемьдесят четвёртом завод продали. Приехали какие-то молодые, в очках, ходили по цеху с бумажками две недели, потом вторую смену закрыли целиком, и Толик был как раз вторая смена. Ему дали за три месяца и портрет отдали на руки, в рамке. Он этот портрет принёс домой и поставил в коридоре лицом к стене, и Зоя об него спотыкалась полгода и не убирала, боялась.
Толик лёг. Не запил, этого не было, он вообще непьющий, а именно лёг, на диван в большой комнате, и смотрел телевизор без звука. В маленькой лежала его мать. Так что лежали оба, и Зоя ходила между ними с тарелками, а Костя делал уроки на кухне, на стиральной машине, потому что стол был занят: на столе Зоя кроила.
Она же пошла шить. Она всю жизнь была копировщица в конструкторском бюро, при том же заводе, и бюро тоже закрыли, только позже, к Новому году. И тут открыли границу для товаров, и все побежали покупать итальянское, а итальянское на наших женщин не садится, у них там другая фигура, и Зоя стала подгонять. Сначала соседкам, потом соседки привели знакомых, потом пришла жена одного из тех, в очках, которые купили завод. Зоя ушивала ей платье в талии, на коленях, с булавками во рту, а за стенкой лежал Толик, которого муж этой женщины и положил.
Женщина, кстати, была ничего, не злая. Спросила, кто это у вас кашляет. Зоя сказала, свекровь. Про Толика не сказала.
Через год у Зои было две машинки и девочка-помощница, и она сняла полуподвал в соседнем доме и повесила вывеску. Деньги появились, каких при Толиковой зарплате не бывало. Свекрови купили кровать с подъёмной спинкой, немецкую. Косте купили стол и этот, компьютер, первому в подъезде, к нему весь двор ходил смотреть.
А Толик лежал. Зоя ему говорила: ты бы хоть в мастерскую спустился, там машинки встают, чинить некому, ты же мастер. Он отвечал: я по станкам мастер, а не по машинкам. И отворачивался к стене, как тот портрет.
Я Зое говорила, брось ты его, ты женщина ещё молодая, сорок два, с деньгами, с мастерской. Она на меня посмотрела и говорит: а мать его я тоже брошу? Она меня дочкой зовёт. Не помнит, как меня зовут, а дочкой зовёт.
И вот что было дальше, ради чего я рассказываю. Весной восемьдесят шестого тот завод опять набирал. Новые хозяева поставили немецкую линию, и им понадобились люди, которые помнят старые станки, потому что старые никто не выбросил, они стояли рядом и работали. И к Толику пришли домой. Сам пришёл, в очках, муж той женщины. Сидел на краю дивана, на котором Толик пролежал два года, и называл его по отчеству.
Толик встал. Вы бы видели. Побрился, достал пиджак, тот самый, с портрета, пиджак на нём висел. Зоя за ночь ушила, на коленях, с булавками во рту, как той ушивала.
И он ушёл на завод, в первую смену. А вечером пришёл, поел, посмотрел на Зою, которая сидела над выкройкой, и говорит: ты заканчивай с этими тряпками, хватит, я теперь зарабатываю. Не хочу, чтобы моя жена перед чужими бабами на коленях ползала.
Зоя булавки изо рта вынула.
Мастерскую она не закрыла. У неё теперь шесть девочек и второй полуподвал, на Покровке. Толик работает, его опять по отчеству, получает он ровно втрое меньше её, и оба делают вид, что не считали. Свекровь умерла зимой на немецкой кровати. Костя сидит за компьютером и с отцом не разговаривает, потому что помнит диван.
А портрет Толик повесил. В коридоре, лицом к людям, над вешалкой. Зоя теперь об него не спотыкается, она под ним пальто снимает, итальянское, ушитое по фигуре. Вот так и живут. Вы спрашивали, счастлива ли она. Я не знаю, что вам сказать. Она занята.