Рецензия на отсутствующую книгу
Хорхе Луису Борхесу, с поклоном
Этой книгой я обязан дурной погоде и плохому каталогу. Осенью прошлого года дождь загнал меня в русскую читальню, какие есть теперь во всяком портовом городе, и там, между грамматикой и трактатом о пчеловодстве, стоял том в тёмно-красном коленкоре, на корешке которого было вытиснено одно слово. Титульного листа в книге не было. Имя автора, Павел Юричев, я знаю из карандашной надписи на форзаце и из трёх справочников, которые сообщают о нём три несовместимые биографии. По первому он родился на Волге и умер молодым; по второму жив до сих пор и служит в страховом обществе; третий отсылает к статье «Юрьев», где о нём не сказано ничего.
Роман называется «Союз». Его посылка умещается в одной фразе: тридцатого августа 1918 года пули, выпущенные в главу русских большевиков, не убивают его. Из этой поправки в несколько миллиметров автор с терпением геометра выводит семьдесят лет истории. Раненый выздоравливает, его партия выигрывает гражданскую войну, отпавшие окраины одна за другой возвращены силой, и на месте империи возникает государство, в имени которого нет ни одного географического слова. В этом государстве одна партия и одна газета, за хлебом стоят в очередях, несогласных везут в лагеря за Полярный круг, а граница заперта с обеих сторон, причём изнутри тщательнее.
Самое замечательное в книге есть её форма. «Союз» не рассказан, а преподан: он состоит из восьми глав, каждая из которых выдаёт себя за параграф школьного учебника, с датами для запоминания и с вопросами в конце. Учебник написан для детей того мира и потому бодр. О голоде в нём сказано, что трудности были преодолены; о лагерях не сказано ничего, и читатель узнаёт о них по тому, как из параграфа в параграф исчезают фамилии. Я не знаю в литературе ужаса более экономного. Автор понял, что страшнее всего звучит не крик, а ровный голос учителя, который верит тому, что диктует.
Между параграфами помещены рассказы. Каждый написан за писателя, которого тот мир убил, изгнал или заставил замолчать: за одесского рассказчика, расстрелянного перед большой войной, за петроградского чудака, умершего в тюремной больнице, за сына петербургского юриста, дожившего век на чужом языке в чужой гостинице. Автор не подражает им; он предполагает, что они написали бы, если бы им дали договорить. Это разница между подделкой подписи и исполнением завещания.
Критики, которым я пересказывал роман, находят его неправдоподобным, и их возражения стоит перечислить. Неправдоподобно, говорят они, чтобы крестьяне, только что получившие землю, позволили отнять её через десять лет. Неправдоподобно, чтобы государство накануне войны расстреляло собственных маршалов. Неправдоподобно, чтобы столицу трижды переименовали на памяти одного поколения и чтобы жители послушно переучивали свой адрес. Наконец, совершенно неправдоподобен конец: держава, пережившая голод и нашествие, в последнем параграфе распадается без войны, за несколько дней, оттого только, что в неё перестали верить.
Я отвечаю на это, что правдоподобие есть обязанность вымысла и что действительность от неё свободна. История, которую мы называем настоящей, не прошла бы ни через одну редакцию. Но у меня есть и другой ответ, более неприятный. Лейбниц полагал, что из всех возможных миров Бог выбрал наилучший. Читатель «Союза» вправе спросить, не был ли этот выбор сделан тридцатого августа, в заводском дворе, на расстоянии ладони, и не обязаны ли мы всей нашей обыкновенной жизнью, с её газетами, долгами и скукой, промаху, которого не было.
В седьмой главе есть страница, ради которой, думаю, книга и написана. В Союзе живёт сочинитель, который по ночам пишет роман о России, где пули попали в цель. Он придумывает страну со сменяемыми правительствами, с сельскими товариществами, с генералом, который правил двенадцать лет и умер в своей постели, с сытыми и скучающими студентами. Цензор возвращает ему рукопись с единственной пометкой на полях: «Так не бывает». Я перечёл эту страницу дважды и оба раза не смог решить, кто из двоих сочинителей выдуман другим. Может быть, оба правы и существуют по очереди, пока их читают; может быть, ни одна из двух Россий не действительнее другой, и каждая служит другой страшной или утешительной сказкой.
Должен признаться в том, что делает эту рецензию бесполезной. Через неделю я вернулся в читальню, чтобы сверить выписки. Грамматика и трактат о пчеловодстве стояли на месте, и между ними была щель шириной в один том. Библиотекарь, человек точный, показал мне каталог, в котором между этими двумя книгами ничего не значилось, и добавил, что щель была тут всегда. Ни в одной книжной лавке романа нет. У меня остались выписки, сделанные моей рукой, что, как известно, ничего не доказывает.
Я не исключаю, что написал эту книгу сам, составляя рецензию на неё. В таком случае прошу по-прежнему считать её автором Павла Юричева. Человеку, которого нет, легче простить книгу, которой не должно быть.
Буэнос-Айрес, 1981