Вторая «н»
Сергею Довлатову, с поклоном
«Вечерний Таллинн», 2 февраля 1976 года. «Редакция сообщает подписчикам в России, что в московском тираже название газеты отныне печатается по правилам русского правописания».
На самом деле было так.
В декабре нашу газету купил московский издательский дом. Редактор Шведов собрал нас и сказал, что ничего не изменится. По его лицу было видно, что он сам хотел бы в это верить.
В январе из Москвы приехал новый выпускающий, Вадим Сергеевич Оболенцев. Ему было тридцать лет. Он носил замшевый пиджак и возил с собой академический орфографический словарь, как другие возят фотографию жены.
В первый же день он взял свежий номер и сказал:
— У вас в заголовке опечатка.
— Этой опечатке сорок два года, — сказал Шведов. — До тридцать четвёртого года мы назывались «Вечерний Ревель». Потом почта перестала носить письма в Ревель, и мы стали как все.
— Тем более пора исправить. По-русски двойная согласная на конце слова не пишется. В Москве пишут «Таллин». Одна «н».
— А здесь две, — сказал Шведов.
— Здесь это по-эстонски. А газета русская.
Шведов промолчал. Он прожил в этом городе пятьдесят два года, и ему впервые объясняли, как город называется.
Вечером он вызвал меня.
— Пойдёте в Языковую инспекцию. Возьмёте бумагу, что две «н» обязательны по закону.
— А они обязательны?
— Понятия не имею. Сорок два года никто не спрашивал.
Я спросил, почему идти должен я. Шведов сказал, что у меня располагающая внешность. Это была неправда. У меня внешность человека, которому не дают в долг. Просто остальные сотрудники в инспекции уже бывали, на экзамене по языку, и вспоминать об этом не любили. А я родился здесь, прожил сорок лет и по-эстонски знал ресторанное меню. Мне нечего было вспоминать.
Инспектор Каск оказался человеком лет пятидесяти, с лицом хорошего сельского врача. По-русски он говорил лучше нашего отдела культуры. На полке у него стоял Лесков в двенадцати томах. Я Лескова читал в одном.
Он выслушал меня и снял очки.
— Правильно ли я понял? Русская газета пришла в Языковую инспекцию просить, чтобы её заставили писать по-эстонски?
— Одну букву, — сказал я.
— Я служу здесь двадцать лет. Ко мне приходили жаловаться, судиться и один раз драться. Просить пришли впервые.
Он достал из шкафа тёмную бутылку с золотой этикеткой и две рюмки. Это был бальзам «Вана Таллинн», то есть «Старый Таллинн». Букв «н» на этикетке было две.
— Заставить я вас не могу, — сказал Каск. — Закон касается государственного языка. Как нас пишут по-русски, решают те, кто пишет по-русски.
— То есть мы.
— То есть вы. Или Москва. Это уже ваш спор, я в нём иностранец.
Мы выпили. Бальзам был сладкий и крепкий, как вежливый отказ.
— Но я вам скажу, почему мне не всё равно, — сказал Каск. — Нас всегда писали другие. Немцы по-своему, шведы по-своему, потом Петербург. И всегда выходило чуть короче, чем мы есть. На одну букву, на один слог. Мелочь. Но за семьсот лет набегает.
Он взял со стола книгу в серой обложке.
— Вот, только что вышла. Леннарт Мери, сын нашего посланника. Четыреста страниц о том, как нас называли арабы в двенадцатом веке. А вы не можете договориться об одной букве в двадцатом.
— Он учёный?
— Он писатель. Но его ещё куда-нибудь выберут, — сказал Каск. — У него лицо человека, которого выбирают.
К четырём часам мы сошлись на том, что Лесков выше Тургенева. Бумаги я не получил. Я шёл в редакцию и думал, что за сорок лет впервые заступился за этот город, и то перед своими.
Оболенцев выслушал меня терпеливо.
— Вот видите. Даже инспекция не требует.
— Она просит.
— Просить можно о чём угодно. Поймите, мне лично всё равно. Но в Москве восемьсот подписчиков, и они считают, что у нас корректор пьёт.
— Корректор у нас пьёт, — сказал Шведов. — Но буква не от этого.
— Вадим Сергеевич, — сказал я, — вы говорите «ванн»? «Нет ванн»?
— Говорю.
— Двойная согласная на конце. Пишется.
Он полистал словарь. Словарь его подвёл.
— Это русское слово, — сказал Оболенцев. — С русскими словами можно.
Сошлись на компромиссе. Городской тираж, шесть тысяч, выходит как раньше. Московский, восемьсот штук, печатается с одной «н». Оболенцев был доволен.
— Разницы всё равно никто не заметит, — сказал он.
— Вот именно, — сказал метранпаж Тенисон.
Метранпажем называют того, кто собирает газетную полосу из набора. Тенисон по отцу эстонец, и раньше это в редакции не имело значения. Заголовок газеты у нас наборный, из отдельных литер, отлитых в тридцать четвёртом году. Для московского тиража Тенисон ничего переставлять не стал. Он просто вынимает последнюю литеру и ставит на её место пустую, которая не печатает.
Так что в московском тираже после названия остаётся пробел шириной в одну букву. Оболенцев его не видит. Подписчики в Москве, надо думать, тоже. Каск, как мне передавали, достал где-то московский номер, вырезал заголовок и держит под стеклом.
А я весной купил учебник эстонского. Дошёл пока до четвёртого урока. В мои годы это не скорость, но Каск говорит, что за сорок лет набежит.