До Лопасни
Венедикту Ерофееву, с поклоном
Все говорят: Америка, Америка. Миллион человек уехало, пишут в газетах, за десять лет, и все в Америку, в Канаду и в Австралию, где кенгуру. А я за десять лет ни разу не доехал до Лопасни. Семьдесят вёрст по Курской дороге, час сорок электричкой, и там матушка моя, и крыжовник, и колодец с воротом. Каждую пятницу я беру билет. Каждую субботу просыпаюсь на Курском вокзале.
Вы спросите: отчего же так, Сеня? О, не спрашивайте. То есть спрашивайте, но не таким голосом.
В эту пятницу я решил ехать наверняка, потому что была причина. В кармане у меня лежала анкета из американского консульства, на четырёх листах, и в ней был пункт девятый: «Согласие ближайших родственников». Ближайшая родственница у меня одна, и живёт она в Лопасне.
Купил я в дорогу вот что. Две бутылки красного креплёного по рублю двадцать, одну белого сухого за девяносто копеек и четвертинку водки, но это уже для матушки, растирать поясницу. Итого три сорок с четвертинкой. Запомните эту цифру, она нам ещё не пригодится.
До Царицына я держался. Сидел у окна и заполнял анкету. Пункт первый, фамилия, прошёл легко. Пункт третий, род занятий, потребовал размышления, и я написал: «Наблюдатель». На пункте шестом, «Причина отъезда», я открыл первую красного. Потому что на такой вопрос, ребята, насухо не отвечают.
Причина отъезда! Да разве есть причина? Меня никто не гонит. Меня никто не держит. Вчера я стоял на площади и кричал нехорошее про правительство, минут десять, и постовой подошёл и сказал: «Гражданин, вы бы шарф завязали, дует». Вот что страшно. Кричишь в этой стране, кричишь, а тебе поправляют шарф.
Я написал в пункте шестом: «Дует». И выпил за постового.
Между Бутовом и Щербинкой я составил напиток, который должен остаться после меня. Запишите рецепт, он называется «Вечная коалиция».
Красное креплёное, сто граммов. Это эсеры.
Белое сухое, сто граммов. Это кадеты.
Вода из вагонного бачка, сто граммов. Это программа.
Смешать, но не взбалтывать, потому что взбалтывать у нас некому с шестьдесят девятого года. Получается жидкость розовая, без запаха и почти без вкуса. Пьётся легко, не веселит, не валит с ног, и через час вы обнаруживаете, что прошло четырнадцать лет.
Я выпил коалиции дважды. Напротив меня сидели двое, дед с внуком, и везли в сетке гуся. Гусь смотрел на меня круглым глазом без осуждения. Вот за что я люблю гусей. Человек на его месте спросил бы, куда я еду и зачем мне Америка, а гусь ехал в сетке на верную смерть и никого не учил жить.
— Далеко ли, милый? — спросил дед.
— До Лопасни, отец. А оттуда в Америку.
— Через Лопасню в Америку не ездят, — сказал внук. Ему было лет десять, и он уже всё знал.
— В Америку, юноша, только через Лопасню и ездят. В Америку нельзя уехать, не простившись. А проститься можно только там, где тебя ждут. Меня ждут в одном месте на земле, и поезд туда не останавливается.
— Останавливается, — сказал внук. — Две минуты стоит.
Умный мальчик. Далеко пойдёт. До самой Австралии.
После Подольска я вернулся к анкете. Пункт седьмой: «Что вы оставляете на родине». Я начал перечислять и не мог остановиться. Крыжовник. Колодец с воротом. Постового с шарфом. Буфетчицу Нюру, которая отпускает мне в долг и вздыхает. Семьдесят вёрст Курской дороги, из которых я знаю только первые сорок. Места на листе не хватило, и я писал на полях, потом на обороте, потом открыл вторую красного, чтобы ничего не забыть.
Ангелы мои! Вы, которые ведёте счёт! Скажите им там, в консульстве, что человек, у которого пункт седьмой не помещается на листе, никуда не едет. Он только берёт билет.
Дальше я помню нетвёрдо. Была Столбовая, это точно, потому что дед с гусём вышли и гусь оглянулся. Было что-то на букву «Ч». Потом было темно и качало, и мне снился колодец, в котором вместо воды стояла розовая коалиция, и матушка крутила ворот и говорила: «Сеня, ты бы шарф завязал».
Проснулся я на Курском вокзале. Уборщица шла по вагону со шваброй и обошла мои ноги, не разбудив, как обходит каждую субботу. Анкета лежала у меня на груди. Пункт девятый был пуст.
Четвертинка была цела. Помните, я просил запомнить цифру? Три сорок с четвертинкой. Три сорок я выпил, а матушкину не тронул. Десять лет не трогаю. У меня их дома полный подоконник, четвертинок для поясницы, и когда солнце, они светятся.
В пятницу поеду опять. Мальчик сказал, две минуты стоит.