Воскресный звонок
Людмиле Улицкой, с поклоном
В семье Гринёвых по воскресеньям звонили. Порядок сложился сам. Старший, Гриша, звонил из Гамбурга в десять утра, потому что на стройке по воскресеньям не работали, а к полудню он уходил играть в шахматы с соседом-турком. Лена звонила из Киева после обеда, уложив близнецов. Митя из Таллинна звонил когда придётся, иногда и в понедельник, и по этому «когда придётся» Вера Самойловна знала о младшем больше, чем из его слов.
В Студенец она приехала в шестьдесят первом году, двадцати четырёх лет, по земской стипендии: земство платило за учёбу, а врач потом пять лет отрабатывал в уезде. Она собиралась отбыть свои пять и вернуться в Москву, к маме, к консерватории по четвергам. Но на второй год вышла за Бориса Гринёва, инженера со станкостроительного, человека молчаливого и упрямого, а потом пошли дети, свои и чужие, и чужих было гораздо больше. Борис умер в восемьдесят седьмом, через три года после того, как продали завод. Сердце. Она, врач, проглядела, и этого себе не простила, хотя кардиолог из губернии сказал, что проглядеть там было нечего.
Детское отделение при ней открывали на сорок коек. Теперь коек стояло двенадцать, занято бывало пять. Всех детей в городе Вера Самойловна знала по именам, а их родителей помнила голыми, синими и орущими. Она любила говорить, что тридцать восемь лет держит в руках одни и те же уши, только хозяева у них меняются.
Дети уговаривали её по очереди. Гриша был обстоятелен, как отец: в Германии есть квота на воссоединение семей, он узнавал, нужны три справки и перевод диплома. Лена брала напором: мама, здесь внуки, здесь русских врачей берут, надо только сдать украинский, ты за полгода сдашь, ты латынь знаешь. Митя не уговаривал. Он присылал в письмах эстонские слова, по два-три, без объяснений, и Вера Самойловна выписывала их в рецептурный блокнот: «тере», здравствуйте, «айтэх», спасибо. Зачем ей эти слова, она не спрашивала, а он не говорил.
Она отвечала всем одно: вот поставлю Саню на ноги. Сане Колыванову было шесть лет, у него был врождённый порок сердца, и операцию в Москве назначили на весну. До Сани был мальчик с астмой, до мальчика с астмой двойня, родившаяся до срока. Дети это понимали и злились, Лена однажды бросила трубку.
Правда была другая, и объяснить её по телефону Вера Самойловна не умела. Все трое уехали туда, где всё уже устроено, и правильно сделали, она сама их так растила. Но звонок, думала она, должен куда-то приходить. Если в доме на Покровской никто не снимет трубку, у троих её детей в трёх странах не станет места, откуда они уехали, а человеку без такого места труднее, чем без гражданства.
В последнее воскресенье девяносто девятого года телефон зазвонил ровно в десять. Она сказала: «Гриша, здравствуй», и в трубке ответил Митя.
У неё похолодели руки. Митя никогда не звонил вовремя.
— Мама, ничего не случилось, — сказал он быстро. — То есть случилось. Я женюсь. Её зовут Кайя. Она по-русски пока не говорит. Она тут рядом стоит.
В трубке зашуршало, и незнакомый голос, молодой и испуганный, произнёс что-то короткое.
Вера Самойловна посмотрела на рецептурный блокнот, лежавший возле аппарата.
— Тере, — сказала она. — Тере, Кайя.
Там засмеялись, оба сразу.
Потом она сидела у телефона и ждала Гришу, который теперь выходил вторым и, конечно, уже сердился, что занято. В больницу надо было к двенадцати. За окном по Покровской шёл пустой автобус из губернии. Она подумала, что эстонский, должно быть, труднее украинского, и что блокнот скоро кончится.