Во льду
Евгению Замятину, с поклоном
Дом на Восьмой линии вмёрз в декабрь, как пароход вмерзает в залив: сперва по ватерлинию, потом выше, и вот уже только трубы над белым, и из труб не идёт дым. Шесть этажей, шесть палуб. В нижних уже темно и никого, вода в трубах стала и разорвала их, и по лестнице с четвёртого этажа до первого спускался жёлтый горбатый ледник.
На пятой палубе жил инженер Ладогин. До войны он строил ледоколы, то есть корабли, которые не режут лёд носом, а вползают на него брюхом и ломают своей тяжестью. Всё дело было в тяжести и в угле. Теперь он весил три пуда с валенками, а угля в городе не было с осени.
В комнате стояла железная печка на четырёх ногах, коротконогий ржавый бог. Богу носили жертвы. Сначала буфет, потом стулья, кроме двух, потом «Русское судоходство» за двенадцать лет, по году в вечер. Оставался рояль. Рояль был Машин, чёрный, с открытой крышкой, и Маша лежала за ширмой под двумя шубами и кашляла сухо, коротко, как стучат в переборку.
— Серёжа, — сказала она из-за ширмы, — ты рояль не трогай. Рояль до весны.
— До весны, — сказал Ладогин.
Он знал расчёт. В рояле двадцать пудов сухого дерева, это десять дней тепла. До весны сто дней.
В дверь постучали, и вошёл Крюк. Так Ладогин про себя звал председателя домового комитета, бывшего кочегара с угольной баржи: у того на правой руке не хватало трёх пальцев, и два оставшихся были согнуты навсегда. Всю осень Крюк ходил по палубам хозяином, писал ордера, вселял, уплотнял, и от его крюка на бумаге оставался чернильный след, похожий на птичью лапу.
Сегодня Крюк вошёл боком и шапку снял.
— Слыхали, Сергей Павлыч? Ушли.
— Кто ушёл?
— Наши. Зиновьев ночью на Финляндский вокзал, и в вагон. Смольный пустой стоит, двери настежь. А в Москве, говорят, уже другие.
Он стоял и держал шапку двумя пальцами, и впервые было видно, что это не крюк, а просто искалеченная рука.
— Вы уж, Сергей Павлыч, если спросят... Я вас не уплотнял. Я вам и дров тогда, в октябре, помните, вязанку...
— Помню, — сказал Ладогин.
Вязанки не было. Но у Крюка на четвёртой палубе тоже стоял коротконогий бог, и тоже холодный, и трое детей спали в шапках.
Крюк ушёл. За ширмой было тихо, потом Маша сказала:
— Значит, теперь будет тепло?
Он не ответил. Он надел вторую шубу, ту, что лежала у неё в ногах, пообещал вернуться через час и пошёл вниз по леднику, держась за перила.
Город стоял чёрный, без единого огня, и над ним было много звёзд, больше, чем полагается городу. На углу Среднего проспекта не было патруля. Патруль стоял там всю осень, две шинели и костёр, и без него угол казался шире. От костра осталось круглое пятно на снегу, и Ладогин постоял на этом пятне, будто оно ещё грело.
Он вышел к Неве. У набережной, ниже моста, стояло чёрное, длинное, выше домов, с двумя трубами. Он узнал его по обводу кормы раньше, чем прочёл имя. Это был его ледокол, восьмого года постройки, и брюхо этого корабля Ладогин когда-то вычертил сам, на голубой кальке, весёлой крутой дугой.
Ледокол вмёрз. Лёд держал его по самую грудь, ровный, синий, спокойный, и по льду к борту шла тропинка, протоптанная валенками: с корабля по ночам снимали дерево на дрова. Машина в десять тысяч сил лежала внутри холодная, как камень в земле. Не было угля.
Ладогин сошёл на лёд и приложил к борту голую ладонь. Железо обожгло. Он стоял так, пока рука не перестала чувствовать, и думал простое, инженерное. Ушли одни, пришли другие. Завтра на Смольном повесят другой флаг, и Крюк станет здороваться первый. Но лёд взламывают не флагом. Лёд взламывают тяжестью и углём, а уголь лежит за тысячу вёрст на юге, в земле, про которую ещё неизвестно, чья она будет.
Домой он вернулся через час, как обещал. За ширмой стучали в переборку, сухо, коротко. Он снял шубу, укрыл Маше ноги, взял топор и подошёл к роялю.
— Серёжа, — сказала она. — Ты же говорил, до весны.
— Весна будет, — сказал он. — Ушли ведь. Слышала?
Он ударил по чёрной ноге. Рояль отозвался всеми струнами сразу, низко, долго, и этот гул пошёл вниз по палубам, через перекрытия, до самого ледника. На четвёртом этаже Крюк поднял голову и послушал. Потом он разбудил старшего и велел ему идти наверх, к инженеру, с ведром: попросить углей.