Три мандата
Ярославу Гашеку, с поклоном
В октябре восемнадцатого года меня назначили комендантом города Васильсурска. Произошло это в Казани, в штабе Народной армии, куда я зашёл узнать, не приходило ли жалованье для нашего чехословацкого полка. Жалованье не приходило. Зато полковник за столом посмотрел на меня и спросил, умею ли я читать по-русски. Я сказал, что умею. Он спросил, умею ли я писать. Я сказал, что до войны писал в пражские газеты о собаках.
— Собаки это хорошо, — сказал полковник. — У нас коменданты кончились.
Мне выдали мандат с печатью Комитета членов Учредительного собрания, двенадцать солдат, из них четыре чуваша и один портной из Пльзеня, и буханку хлеба на всех. Мандатом называлась бумага, в которой сказано, что предъявителю надлежит повиноваться. В ту осень такие бумаги были у многих.
Мы плыли вверх по Волге два дня на буксире «Усердие», который названия своего не оправдывал. В Васильсурске на пристани нас встретил человек в пожарной каске.
— Вы который комендант? — спросил он.
— Единственный, — сказал я.
— Тогда третий, — сказал он и вздохнул.
Оказалось вот что. В доме городской управы сидел комиссар Прошкин с мандатом от большевиков из Нижнего. Ему никто не сообщил, что фронт ушёл, а сам он не спрашивал, потому что телеграф не работал с августа. В гостинице «Сура» жил поручик Хвостов с мандатом от Директории из Уфы, которая с сентября считалась старше Комитета, но в Казани об этом, видимо, ещё не все знали. И теперь приехал я.
У нас в Праге, на Виноградах, был трактирщик Новак, у которого на один трактир объявилось трое наследников прежнего хозяина. Он посадил их за один стол и подавал пиво, пока они не забыли, зачем пришли. Я решил поступить так же, но пива в Васильсурске не было, и пришлось обходиться самоваром.
Мы сошлись втроём в управе. Комиссар Прошкин положил на стол револьвер, поручик Хвостов положил шашку, я положил мандат, потому что винтовка на столе не помещалась.
— Господа, — сказал я, — у каждого из нас есть бумага, по которой два других обязаны ему подчиниться. Если мы начнём исполнять наши бумаги одновременно, в городе не останется ни одного коменданта, а это беспорядок.
— Я представляю пролетариат, — сказал Прошкин.
— Сколько его в городе?
— Сапожник и два грузчика. Но сапожник колеблется.
— А я представляю Россию, — сказал Хвостов.
— Всю? — спросил я.
— До Урала, — сказал он честно.
Я сказал, что представляю четырёх чувашей и портного из Пльзеня, которые хотят домой, и что из нас троих только мои доверители знают, чего хотят. Против этого никто не возразил.
К вечеру мы поделили неделю. Понедельник и вторник достались комиссару, среда и четверг поручику, пятница и суббота мне. Воскресенье оставили священнику, отцу Никодиму, который мандата не имел, но и без него управлялся.
Город принял новый порядок спокойно. По понедельникам купец Лапшин прятал муку, потому что комиссар её реквизировал, то есть отбирал под расписку. По средам он её доставал, потому что поручик расписки отменял. По пятницам он приходил ко мне и спрашивал, как быть с мукой при моей власти. Я отвечал, что при моей власти муку пекут. Он уходил задумчивый, и к вечеру в городе бывал хлеб.
Мой приказ номер один гласил: «Жителям сохранять спокойствие и самовары». Самовары я вписал потому, что комиссар в свои дни собирал медь на нужды революции, а поручик в свои на нужды отечества, и к концу месяца городу было бы не в чем вскипятить воду. Приказ имел успех. Мне принесли гуся.
Всех троих нас удивляло одно. В городе горели фонари, ходил перевоз через Суру, мёртвых хоронили, а навоз с базарной площади вывозили, хотя ни один из нас об этом не распоряжался. Поручик полагал, что это делаю я. Я полагал, что комиссар. Комиссар подозревал заговор.
В начале декабря заработал телеграф. Первая же депеша сообщила, что Нижний взят ещё в ноябре и что комиссару Прошкину подчиняться больше некому. Вторая сообщила, что Комитет членов Учредительного собрания упразднён за ненадобностью и мой мандат недействителен. Третья велела поручику Хвостову сдать дела коменданту, которого пришлют из Москвы, когда Москву возьмут.
Мы сидели в управе втроём, без единого годного мандата на всех, и пили чай из самовара, сохранённого моим приказом.
— Кто же теперь будет управлять городом? — спросил поручик.
В дверь постучали. Вошёл человек в пожарной каске, тот самый, с пристани. Он был начальником вольной пожарной команды, и фамилия его была Соловьёв.
— Дрова на богадельню я отпустил, — сказал он. — Перевоз до льда доходит, потом поставлю вешки. Фонарное масло кончается, будем жечь через один. Подпишите кто-нибудь, мне всё равно кто.
Он положил на стол бумагу. Мы подписали все трое, один под другим. Соловьёв посмотрел на подписи без всякого интереса, сложил бумагу вчетверо и сунул в каску.
У нас на Виноградах трактирщик Новак тоже в конце концов остался при трактире. Наследники разъехались, а пиво надо было кому-то наливать каждый день.
Я уехал из Васильсурска перед Рождеством, по льду, мимо вешек. Портной из Пльзеня вёз гуся. Говорят, новый комендант прибыл туда в феврале, с мандатом из Москвы, и на пристани его встретил человек в пожарной каске и спросил, который он по счёту.