Транзит
Реймонду Чандлеру, с поклоном
В октябре сорок третьего туман во Владивостоке стоял такой, что чайки ходили пешком. Моя контора была на Светланской, на третьем этаже, над китайской прачечной, и к вечеру в ней пахло чужими крахмальными воротничками. На двери было написано: «Г. Рогов. Розыск и справки». За справками ко мне не ходили.
Город не воевал, он грузил. Американские пароходы вставали у Эгершельда, так называется мыс, где порт сходится с железной дорогой, и из них день и ночь вынимали грузовики, тушёнку и ящики без надписей. Всё это уходило по рельсам на запад, в Россию, за девять тысяч километров. Через улицу от товарной станции служащий японского консульства снимал комнату с балконом и считал вагоны. Ему не мешали. Это называлось нейтралитетом: республика брала деньги со всех и никому не смотрела в глаза.
Она вошла без стука, в сером костюме и лисьем воротнике, на котором ещё не высох туман. Лет ей было тридцать, и лицо у неё было из тех, что хорошо держатся на холоде. Она села, не дожидаясь приглашения, и положила сумочку на стол, как кладут карту рубашкой вверх.
— Вы Рогов? Мне сказали, вы раньше служили в полиции.
— Служил. Потом у меня завелись убеждения, и пришлось уйти.
— У меня пропал муж. Арсений Вяземцев, приёмщик русской закупочной комиссии. Три дня не был в гостинице.
— Что говорит комиссия?
— Что он запил. Он не пьёт.
Я сказал, что беру двадцать пять долларов в день и расходы. Она открыла сумочку и отсчитала за два дня так, словно давала мелочь кондуктору. Перчаток она не сняла. Перчатки были новые, тонкой кожи, каких жена приёмщика не купит на жалованье приёмщика.
— Что он принимал в последний раз?
— Вагон двадцать два сорок шесть, — сказала она. — Медикаменты.
Я записал номер и подумал, что у неё хорошая память.
На Эгершельде дежурил таможенный досмотрщик Пак, кореец, которому я когда-то помог не сесть. Он пил чай из жестяной кружки и смотрел на меня, как смотрят на сквозняк.
— Двадцать два сорок шесть, — сказал Пак. — Сульфаниламид, четыре тонны. Это порошок, которым засыпают раны, чтобы не гнили. Вяземцев расписался за него в понедельник. Во вторник эшелон ушёл, а вагона в нём не было.
— Вагон не бумажник, в карман не положишь.
— В Харбине за этот порошок платят столько, что можно купить пароход, и ещё останется на капитана. Маневровый паровоз в ту ночь нанимал Ступин.
Ступина в городе знали все. У него были три парохода, место в Народном собрании и склады на Миллионке. Миллионка это китайский квартал за Семёновской улицей: дворы, вложенные один в другой, как коробки, и в каждом своя власть. Я прошёл три двора и в четвёртом нашёл ворота с его фамилией. За воротами стоял человек шириной с эти ворота. Я успел подумать, что шляпу жалко, и на этом мысли кончились.
Очнулся я на кожаном диване. Голова была на месте, но сидела неплотно. Напротив, за столом, большой седой мужчина пил молоко из стакана и морщился после каждого глотка.
— Язва, — сказал Ступин. — Извините за ворота, мой человек не любит, когда входят без звонка. Вагона у меня нет, Рогов. Я дал за него задаток и остался без вагона и без задатка. Ваш Вяземцев подписал бумагу, а ночью сам перегнал вагон неизвестно куда. Совесть у него сделалась, что ли.
— С кем вы договаривались?
— Со мной говорила дама, — сказал он и допил молоко. — В лисьем воротнике. Найдёте вагон, скажите мне первому, я не обижу.
Меня выпустили через те же ворота. Шляпу вернули.
Приёмщик, которому надо спрятать вагон, спрячет его среди вагонов. На Первой Речке у русской комиссии был тупик, куда отгоняли побитые теплушки ждать ремонта. Я пришёл туда к ночи. Двадцать два сорок шесть стоял восьмым от упора, с целой пломбой на одной двери и без пломбы на другой.
Вяземцев сидел внутри на ящиках, в пальто, небритый, с револьвером на колене. Рядом стояли три пустые банки из-под американской тушёнки, по одной на день. Револьвер он держал так, как держат чужого ребёнка.
— Она сказала: один вагон из тысячи, никто не заметит, — сказал он. — Я подписал. Потом открыл ящик и прочёл, что в нём. Я полгода лежал в госпитале под Орлом, Рогов. Я знаю, чем пахнет в палате, когда этого порошка нет.
— Почему вы не пошли в комиссию?
— Потому что тогда её отправят домой под конвоем. У нас за это стреляют.
Я посидел с ним до утра. Утром я пошёл в комиссию, к однорукому капитану, который ведал отправкой, и сказал, что сцепщики по ошибке загнали вагон в ремонтный тупик, а приёмщик три дня его искал и нашёл. Капитан посмотрел на меня долго. Потом он записал номер левой рукой и сказал, что сцепщики в этом городе никуда не годятся.
Она жила в «Версале». На кровати лежал раскрытый чемодан, и поверх белья в нём лежал пароходный билет до Шанхая. Билет был один.
— Ваш муж нашёлся, — сказал я. — В четверг он уезжает с эшелоном, при вагоне. Ступин ничего не получит.
Она не стала спрашивать, откуда я знаю про Ступина. За это я её почти уважал.
— Вы знаете, сколько хлеба дают в Москве? — сказала она. — Я хотела один раз пожить, как живут здесь.
— Здесь живут на проценты с чужой войны. К этому тоже надо привыкнуть.
— Вы меня выдадите?
— Мне за это не платили.
Я положил на стол её деньги, оставив себе за один день и за шляпу. Она смотрела не на них, а на билет.
Эшелон ушёл в четверг, к вечеру. Я стоял на виадуке и видел, как вагон двадцать два сорок шесть прошёл под фонарём. На балконе через улицу японец поставил в книжке ещё одну палочку. Потом туман закрыл хвост поезда, и осталось то, что видно отсюда всегда: вода и чужие пароходы.