Кирпич
Генриху Бёллю, с поклоном
Я вернулся в Смоленск в апреле сорок шестого года, в товарном вагоне, и на вокзале первым делом увидел печи. Домов не было, а печи стояли, белёные, с трубами, рядами вдоль бывших улиц, и по этим рядам можно было узнать город, как узнают человека по зубам.
Наша улица называлась Запольная. Дом был кирпичный, в два этажа, отец строил его в двадцать шестом году на ссуду кооперативного банка и платил за него до самой своей смерти. Теперь на его месте лежала гора выше моего роста, рыжая, с белыми прожилками извёстки, и из горы торчала спинка материной кровати.
Я постоял перед горой. У меня был вещевой мешок, в мешке пара белья, бритва и полбуханки, выданные на дорогу в Кёнигсберге. Больше у меня не было ничего, если не считать медали, которую я носил в кармане, потому что на груди она звенела.
Из подвала соседнего дома, от которого тоже осталась гора, вышла женщина с ведром. Это была Вера Степановна, жена фельдшера. Она посмотрела на меня, поставила ведро и сказала:
— Мать твою в сорок первом увезли с эшелоном. За Волгу. Писем не было.
— Спасибо, — сказал я.
— Хлеб есть?
— Полбуханки.
— Береги. Здесь дают по карточкам, а карточку дают тем, кто работает.
Она подняла ведро и пошла к колонке, и я видел, что она идёт по середине улицы, как ходят по деревне: тротуаров больше не было.
Работу я нашёл на другой день. На Соборной горе, в уцелевшем флигеле, сидел человек от городской управы и записывал на разборку. Он объяснил мне дело за минуту. Американцы дают городу заём и машины, но займа на новый кирпич не хватит, и город будут строить из старого. Старый надо вынуть из развалин, очистить от извёстки и сложить в штабель, то есть в ровную стопу, по двести пятьдесят штук. За штабель платят рубль и дают талон на хлеб.
— Участок можете выбрать, — сказал он. — Свободных много.
— Запольная, четырнадцать, — сказал я.
Он записал и не поднял головы. Ему было всё равно, почему человек выбирает ту или другую гору.
Мне выдали молоток с острым носом и рукавицы. На рукавицах стояло чёрное клеймо по-английски, и я прочёл его по складам: город Питтсбург. Я не знал, где это, но рукавицы были хорошие.
Я начал с края. Кирпич надо взять в левую руку, повернуть постелью кверху и сбить раствор тремя ударами: два по краям, один по середине. Если ударить сильнее, кирпич колется, и половинки идут в другую кучу, за которую не платят. К вечеру я сложил полштабеля и не мог разогнуть пальцы.
На третий день из горы показался угол печи, и я узнал изразец, зелёный, с трещиной, которую сам сделал кочергой в девять лет. На пятый день я дошёл до материной кровати, вытащил её и поставил в стороне. Вера Степановна спросила, буду ли я на ней спать. Я сказал, что нет, и она забрала кровать в подвал, а вечером принесла мне котелок картошки.
Раз в неделю приезжал грузовик, тоже американский, тупоносый, и десятник считал штабеля. Он не пересчитывал кирпичи, а мерил стопу рейкой. Я мог бы класть по двести сорок, с пустотой внутри. Так делали. Я клал двести пятьдесят, и не от честности. Просто это был наш кирпич, и мне не хотелось, чтобы его недосчитались.
— Куда его везут? — спросил я десятника.
— На вокзал. Вокзал первым строят, чтобы было куда приехать.
К июню горы не стало. На четырнадцатом номере остались фундамент, печь с зелёным изразцом и куча половинок, за которые не платят. Я сосчитал по талонам: отцовский дом вышел в сто семьдесят два штабеля. Сто семьдесят два рубля и столько же буханок. Отец платил за него кооперативному банку двенадцать лет, а мне за него заплатили за два месяца.
Из половинок я сложил вокруг печи стену в свой рост, на глине. Вера Степановна отдала мне лист железа на крышу и кровать обратно.
В августе я пошёл на вокзал встречать поезд из-за Волги. Новое здание вывели до окон второго этажа. Кирпич в стене был разный: тёмный, светлый, со сколотыми углами, со всех улиц сразу. Я прошёл вдоль стены и нашёл наш. У отцовского на боку было вдавлено клеймо завода, подкова с буквой «Р».
Поезд пришёл к вечеру. Матери в нём не было. Я постоял, пока не вышли все, потом вернулся к стене и положил на подкову ладонь. Кирпич за день нагрелся на солнце.
Следующий поезд из-за Волги приходил через неделю. Вокзал для того и строили первым.