Сверху видать
Василию Шукшину, с поклоном
Паромщик Ефим Кузьмич Гребнев, человек пятидесяти двух лет, непьющий, вычитал в газете, что над землёй летает русский спутник, облетает её кругом за полтора часа и в одиннадцатом часу вечера проходит над Алтаем. Газету забыл на пароме проезжий агроном.
Деревня Быстрянка стояла на Катуни. Прежде в ней было сто двадцать дворов, теперь осталось сорок. Молодые уехали в Бийск, в Новониколаевск, а кто и в саму Москву, за лёгкой работой и отдельной квартирой. Ефимов Колька тоже уехал и третий год не писал.
Ефим три дня ходил задумчивый. На четвёртый сказал жене:
— Нюра, а ведь он над нами пролетает.
— Кто?
— Спутник. В газете прописано: над Алтаем, в одиннадцатом часу.
— Ну и пускай летит. Тебе-то чё?
— А то. Летит и думает: пусто. Тайга да тайга. А мы тут.
— Кто думает, железяка?
— Люди ж его делали. Поди, глядят как-нибудь.
Нюра посмотрела на мужа долгим взглядом и ушла доить корову.
Назавтра, отгоняв последний паром, Ефим взял тачку и пошёл на отмель. Камень на Катуни белый, круглый, увесистый. Он набрал полную тачку и покатил её на Лысую гору, что над деревней. На горе выбрал склон поровнее и стал класть камни в ряд, один к одному.
Первым увидел сосед, Ганя Чернов.
— Ефим, ты чё, клад ищешь?
— Пишу.
— Кому?
— Наверх.
Ганя постоял, посмотрел в небо, потом на Ефима и пошёл рассказывать. К вечеру знала вся Быстрянка.
Пришёл староста Илья Лукич, человек основательный.
— Ты это брось, Ефим. Над тобой люди смеются. И гора общественная.
— Гора ничья, Лукич. А смеются, так пускай. Смех не дым, глаза не ест.
— Чё пишешь-то хоть?
Ефим не сказал.
Писал он неделю, по вечерам. Буквы выходили в пять шагов ростом, на каждую шло тачек по десять. Руки он сбил в кровь, спину надсадил. Нюра мазала ему поясницу скипидаром и ругалась:
— Сдурел на старости лет. Лучше бы Кольке написал.
— Кольке я писал, — сказал Ефим в подушку. — Колька не отвечает.
Нюра замолчала и стала тереть потише.
В субботу обратно ехал тот агроном, молодой, в узких брюках, на своём «Волгаре». Ему на пароме всё и выложили: вон, мол, наш-то, спутнику пишет. Агроном оставил машину и полез на гору. Ефим шёл сзади и смотрел в землю.
На склоне белым по зелёному было выложено одно слово: «ЖИВЁМ».
Агроном постоял, закурил.
— Ефим Кузьмич, — сказал он мягко, — спутник ведь это шар. Железный шар с радио внутри. У него глаз нету. Он пищит, и всё.
— Пищит?
— Пищит.
— А зачем?
— Ну как зачем. Чтоб знали, что он есть.
Ефим подумал.
— Ну вот, — сказал он. — И я затем же.
Агроном хотел что-то возразить, не нашёлся, затоптал папиросу и пошёл вниз к машине. На полдороге он оглянулся на буквы и долго стоял.
Ночью Ефим сидел на горе, возле буквы «Ж». Внизу шумела Катунь, в деревне горело окон десять, не больше. В одиннадцатом часу среди звёзд показалась одна живая: маленькая, неяркая, она шла ровно, не мигая, со стороны Монголии на Бийск.
Ефим встал. Хотел что-нибудь крикнуть и постеснялся. Постоял так.
— Ну, лети, — сказал он негромко. — Ежели над Новониколаевском пойдёшь, там Колька...
Он не договорил, махнул рукой и оглянулся, не видал ли кто.
Дома Нюра не спала.
— Видал?
— Видал.
— Ну и чё он?
— Пролетел.
— Прочитал?
Ефим стянул сапог, поставил у порога.
— А как же, — сказал он. — Буквы-то вон какие.