Смена
Эрнесту Хемингуэю, с поклоном
В ту осень мы жили в гостинице при станции, в шахтёрском городке в Астурии, и из окна был виден копёр шахты «Санта-Барбара». Копёр это башня над стволом, с двумя колёсами наверху, через которые идёт канат. Колёса вертелись днём и ночью. Стреляли тоже днём и ночью, но не всё время, и к колёсам мы привыкли раньше.
Шахта была на линии. Копёр держали республиканцы, а второй ствол, вентиляционный, в двух километрах за оврагом, держали те, кто пришёл из Галисии. Под землёй оба ствола сходились в одну шахту.
— Спуститесь со сменой, — сказал Зотов. — Увидите то, чего ваша газета не напечатает.
Зотов был русский, двадцати шести лет. Он учился в Льеже на горного инженера и говорил по-французски лучше меня. У республиканцев он командовал ротой подрывников, набранной из шахтёров. Я спросил, почему он не работает дома. Он сказал, что в России копать нечего: уголь остался за границей, в Юзовке, и его покупают, когда есть на что. Он пил с нами по вечерам в буфете, где был сидр и плохой коньяк и больше ничего не было.
Мы спустились в шесть утра. Карл взял камеру, хотя внизу ей нечего было делать. Клеть шла быстро, и в ушах давило. С нами ехало восемнадцать шахтёров с лампами. Они не разговаривали.
Внизу было тепло и сыро и пахло мокрым камнем. Мы шли по штреку минут сорок. Потом впереди показались другие лампы. Это шла смена с той стороны, от вентиляционного ствола.
Две смены сошлись у насосной камеры. Никто не остановился. Люди кивали друг другу и расходились по забоям, и я не мог сказать, кто из них с какой стороны. Лица у всех были одного цвета.
У насосов сидел старик. Он смотрел на манометр и ел хлеб с колбасой.
— Спросите его, как они тут ладят, — сказал я переводчику.
Переводчик спросил. Старик дожевал и ответил, не отводя глаз от манометра.
— Он говорит, что наверху война, а внизу вода, — сказал переводчик. — Если насосы встанут на сутки, шахту затопит, и воевать будет не за что. Поэтому насосы общие.
— А уголь?
— Уголь поднимают через тот ствол, который ближе. Он говорит, углю всё равно.
Карл хотел снять старика, но света не хватило.
Наверх мы вышли к полудню. Шёл дождь. В овраге за шахтой стучал пулемёт, коротко, по три выстрела, и замолкал.
Вечером Зотов пришёл в буфет. Он был выбрит, и от него пахло одеколоном.
— Видели? — спросил он.
— Видели.
— Напечатают?
— Нет, — сказал я. — Редактор спросит, кто из них прав.
— Скажите ему, что правы насосы.
Он налил коньяку нам и себе. Коньяк был плохой. Мы выпили.
— Завтра мы берём второй ствол, — сказал Зотов. — Приказ из Хихона. Шахта должна быть наша целиком.
— Это трудно?
— Два километра по открытому оврагу. У них там два пулемёта. Вы их слышали.
— Слышали.
— Хорошие пулемётчики, — сказал он. — Экономные.
Карл спросил, можно ли пойти с ротой. Зотов покачал головой.
— Снимайте отсюда, из окна. Отсюда всё видно. А после дела я зайду, и вы меня снимете для матери. Она в Туле.
Он отстегнул флягу и положил на стол.
— Пусть полежит у вас. В ней коньяк, французский. С ним нельзя бегать, он булькает.
— Мы его не тронем, — сказал я.
— Троньте, — сказал он. — Только оставьте половину.
Он ушёл. Дождь к ночи перестал. Мы выпили половину фляги, и коньяк был хороший.
Началось в пять, ещё в темноте. К шести рассвело, и Карл снимал из окна. Пулемёты в овраге стучали по три выстрела, как вчера. Потом они стали стучать длиннее. Потом стало тихо.
В шесть колёса на копре повернулись, и клеть пошла вниз. Смена спускалась вовремя.
Мы ждали до полудня. Потом пришла машина на Хихон, и надо было ехать. Карл уложил камеру. Я отнёс флягу вниз и отдал буфетчику.
— Для русского, — сказал я. — Там половина.
Буфетчик взял флягу и поставил её на полку, за бутылки. Он ничего не сказал. На полке уже стояли две фляги и портсигар.
Когда мы выехали на шоссе, я оглянулся. Колёса на копре вертелись.