Отмена визы
Милану Кундере, с поклоном
1
Пятнадцать лет Марк ездил из Москвы в Киев к Оксане, и пятнадцать лет на станции Хутор-Михайловский в вагон входил украинский пограничник, просил паспорт и ставил в него зелёный штамп. Марк ненавидел эту минуту. Его будили в три часа ночи, в лицо ему светили фонарём, и чужой человек спрашивал у него цель поездки.
Цель поездки спала в Киеве, на Подоле, и ничего об этом вопросе не знала.
2
В 1986 году визы отменили. Поезд прошёл Хутор-Михайловский без остановки, и Марк проснулся сам, в три часа ночи, оттого что его никто не разбудил. Он лежал на полке и ждал фонаря. За окном проплыла пустая платформа, будка с выбитым стеклом, и больше ничего не было.
Здесь автор должен остановиться, потому что с его героем происходит нечто, чего герой сам не понимает. Марк должен был обрадоваться. Вместо этого он до утра не спал и чувствовал себя обокраденным.
3
Что у него украли? Попробуем разобраться.
Граница есть место, где тебя спрашивают, кто ты такой. Всю жизнь мы жалуемся на этот вопрос и не замечаем, что он нам льстит. Пограничник с фонарём пятнадцать лет подтверждал Марку, что тот совершает поступок: покидает одну страну и въезжает в другую ради женщины. Зелёный штамп был печатью на его любви. Их накопилось сто сорок два, он однажды сосчитал.
Теперь он ехал в Киев, как едут на дачу.
4
Оксана встретила его на вокзале. Ей было сорок четыре, она преподавала латынь в университете и смеялась чаще, чем ему хотелось бы.
— Ну вот, — сказала она. — Теперь ты можешь приезжать, когда захочешь.
— Я и раньше приезжал, когда хотел.
— Нет. Раньше ты приезжал, когда тебя пускали.
Он обиделся. Он сказал, что не понимает разницы, что за пятнадцать лет ему ни разу не отказали, что штамп был формальностью и что он всегда чувствовал себя в Киеве как дома.
— Вот именно, — сказала Оксана и перестала смеяться.
5
Автору придётся объяснить её «вот именно», потому что Марк не понял и через год.
Есть два способа чувствовать себя как дома в чужом городе. Первый способ доступен гостю, которого любят: ему рады, ему стелют постель, и он знает, где лежат ложки. Второй способ доступен тому, кто считает, что дом и так его. Снаружи они неотличимы. Оба человека ходят по квартире в тапочках и открывают холодильник, не спросив.
Пятнадцать лет пограничник с фонарём делал за Оксану одну работу: каждый раз напоминал Марку, что он гость. Она не знала, что полагается на него, пока его не убрали.
6
В тот приезд они поссорились впервые за много лет, и из-за пустяка. Марк сказал про референдум, назначенный на восемьдесят девятый год: если Россия войдёт в Европейское сообщество, а за ней и Украина, границ не останется вовсе, «и мы наконец будем вместе».
— Кто «мы»? — спросила Оксана.
— Я и ты.
— Ты сказал другое «мы». Я слышала.
Он в самом деле сказал другое, и самое печальное, что не заметил. В одном коротком слове у него помещались сразу двое любовников и два государства, и он переходил от одних к другим без всякой границы, без фонаря, без зелёного штампа.
7
Он уехал в воскресенье, как всегда. Оксана проводила его и на перроне сказала:
— В следующий раз спроси меня, можно ли приехать.
— Зачем? Ты же всегда говоришь «да».
— Затем, чтобы я могла это сказать.
В три часа ночи поезд прошёл Хутор-Михайловский. Марк не спал. Он смотрел на будку с выбитым стеклом и впервые думал о пограничнике как о человеке: куда тот делся, нашёл ли работу, хранит ли дома фонарь. Пятнадцать лет этот человек задавал ему единственный серьёзный вопрос в его жизни, и Марк каждый раз отвечал: «Частная поездка».
В Москве он написал ей письмо. Оно состояло из одной строки: «Можно ли мне приехать в октябре?»
Ответ шёл девять дней. Это были первые девять дней за пятнадцать лет, когда он не знал, что она скажет.