Опись
Грэму Грину, с поклоном
Уилсон приехал в Грозный за шесть недель до конца, с двумя чемоданами и убеждениями. Чемоданы были новые. Убеждения тоже, их выдали ему в лондонском правлении вместе с билетом.
Я к тому времени прослужил в компании двадцать три года, сначала счетоводом, потом главным бухгалтером. Бухгалтер знает о стране то, чего не знают послы: сколько платят бурильщику и сколько министру. Я знал обе цифры, и первая из них давно мешала мне спать меньше, чем следовало бы.
— Всё ещё можно исправить, — сказал Уилсон в первый же вечер. Мы сидели на веранде клуба, и бой принёс нам виски без льда: ледник сломался в мае, и никто уже не видел смысла его чинить. — В парламенте есть здравые люди. Старейшины, шейхи. Им не нужна нефть в руках городских инженеров. Если мы найдём к ним подход...
— Мы искали к ним подход тридцать два года, — сказал я. — Он у меня в книгах, счёт «прочие расходы».
Он посмотрел на меня с участием, как смотрят на человека, который слишком долго прожил в плохом климате. Уилсону было двадцать семь лет. Он не пил до заката, учил по утрам чеченские слова из тетрадки и верил, что народам можно помочь, если правильно выбрать, кому из них дать денег. Таких людей я боюсь больше, чем воров. Вор берёт своё и уходит.
Закон о нефти приняли в сентябре. Промыслы переходили к республике первого ноября, и Лондон прислал распоряжение на четырёх страницах. Мне поручалась опись: всё, что компания оставляет, должно было быть сосчитано, чтобы потом предъявить счёт. Вышки, насосы, трубы, два локомотива, клуб с верандой, сломанный ледник. А одна строка была подчёркнута: геологические карты и буровые журналы в опись не вносить, уничтожить.
Карты занимали несгораемый шкаф в моём кабинете. Тридцать два года бурения: где нефть близко, где глубоко, где её нет вовсе и бурить не стоит. Без них новые хозяева промыслов потратили бы лет десять, чтобы узнать то, что лежало у меня на трёх полках.
Инженер Арсанов пришёл ко мне в последнюю субботу октября. Он работал у нас пятнадцать лет, кончил институт в Баку, и первого ноября ему предстояло сесть в кабинет управляющего. За пятнадцать лет его ни разу не пригласили в клуб. Я тоже не пригласил, и мы оба это помнили.
— Я не за картами, — сказал он с порога. — Я знаю, что вам приказано. Я пришёл сказать, что буровые бригады в ноябре получат жалованье из казны. Люди боятся, что вы увезёте кассу.
— Касса внесена в опись, — сказал я. — Строка семьдесят вторая.
Он кивнул. Потом посмотрел на шкаф.
— Знаете, что будет, если мы станем бурить вслепую? Пустые скважины. После третьей в парламенте скажут, что инженеры не справились, и позовут тех, кто умеет просить у Бога. Или обратно вас. Ваш молодой человек на это и рассчитывает. Он ездит по аулам с портфелем.
— Я бухгалтер, — сказал я. — Портфель я видел.
— Я ни о чём не прошу, — сказал Арсанов и вышел.
Он в самом деле не просил. Это было хуже всего. Просьбу можно отклонить и чувствовать себя порядочным служащим.
В пятницу, тридцать первого, Уилсон развёл во дворе конторы костёр в железной бочке. Он делал это старательно, как всё, что делал.
— Несите, — сказал он. — Я помогу.
Я выносил папки сам. За двадцать три года в моём шкафу накопилось много бумаги: платёжные ведомости, страховые полисы, переписка о леднике. Всё это было перевязано зелёной тесьмой, как и карты, и горело очень хорошо. Уилсон стоял у бочки с кочергой, и лицо у него было серьёзное и чистое, как у министранта. Он считал папки. Счёт сошёлся.
Мой поезд уходил в воскресенье, на Петровск, к пароходу. В субботу утром Арсанов принял у меня кабинет по описи. Он шёл по строкам с карандашом: стол, два кресла, арифмометр, шкаф несгораемый, пустой. Он открыл шкаф.
Шкаф не был пуст. На трёх полках лежали папки, перевязанные зелёной тесьмой.
Арсанов долго стоял ко мне спиной.
— В описи ошибка, — сказал он наконец.
— В описи нет ошибок, — сказал я. — Карты в неё не внесены, как приказано. Чего нет в описи, за то компания счёта не предъявит.
Он повернулся. Я ожидал благодарности и заранее её стыдился. Но он сказал только:
— В клубе починят ледник. Приезжайте когда-нибудь.
Мы оба знали, что я не приеду.
В вагоне Уилсон читал свою тетрадку с чеченскими словами. Он считал, что мы вернёмся через год, после третьей пустой скважины, и хотел к тому времени говорить свободно. Я смотрел в окно на вышки. За всю жизнь я ни разу не встал ни на чью сторону и не собирался. Я всего лишь сжёг ровно столько папок, сколько было велено. Бухгалтера спрашивают за счёт, а не за то, что именно сосчитано.