Подпись
Юрию Трифонову, с поклоном
В ноябре, когда отца в третий раз за год положили в больницу на Пироговке, Рябову предложили отдел. Предложили не прямо, а так, как это делалось в институте последние лет десять: заместитель директора Климук задержал его после совещания, угостил сигаретой и сказал, что старик Шульц с нового года уходит, что кандидатур две и что он, Климук, лично за Рябова.
— Но ты же понимаешь, Олег. Отдел идёт по министерской смете. А министерство с шестьдесят девятого года кадетское.
Рябов понимал. В институте все понимали. Никто никого не заставлял, времена были не те, чтобы заставлять. Просто заведующие отделами состояли в партии, кто в кадетской, кто в эсеровской, смотря по тому, какому министерству отдел сдавал отчёты, и разницы между теми и другими давно не было никакой, кроме цвета членской книжки. Заявление было в полстраницы. Взнос два рубля в месяц.
Дома Тамара выслушала его стоя, с полотенцем в руках, и сказала то, что он знал заранее, почти теми же словами:
— Господи, Олег, что тут думать? Ирке через год поступать. Машине девять лет, она разваливается. Твоему отцу нужна сиделка, а не нянечка раз в день. Сорок рублей разницы, и ты ещё думаешь.
Она была права, и от её правоты ему, как всегда, сделалось тоскливо. Тамара никогда не говорила неправды и никогда не хотела лишнего. Ей нужно было ровно то, что было у людей их круга: дача в два окна по Казанской дороге, учитель английского для Ирки, путёвка в Ялту раз в два года. Она шла к этому ровно, без злости, как идут по знакомой лестнице, и не понимала, почему он на каждой площадке должен постоять.
А он стоял из-за отца. Отцу было семьдесят восемь. В девятнадцатом году он, студентом, сидел на хорах Учредительного собрания, в тридцать втором, при генерале, его выслали на два года в Вятку, и всю жизнь потом он проработал простым инженером на водопроводной станции, ни в чём не состоя и ничего не подписывая. В семье это называлось «дедова планка». Тамара произносила эти слова без насмешки, даже с уважением, как название болезни.
В больнице пахло хлоркой и переваренной капустой. Отец лежал у окна, маленький, жёлтый, с внимательными глазами. Рябов рассказывал про Ирку, про погоду, про то, что в институте меняют лифты, и всё не мог начать. Отец начал сам.
— Тамара была вчера. Говорит, тебе дают отдел.
— Дают. Там надо... Ну, ты знаешь.
— Знаю, — сказал отец и посмотрел в окно.
Рябов ждал. Он хотел, чтобы отец запретил или разрешил, всё равно что, лишь бы сам. Но отец смотрел в окно, где галки ходили по мокрой крыше прозекторской, и ничего не говорил. Потом попросил принести из дому очки для чтения, запасные, в верхнем ящике стола.
В отцовской комнате на Плющихе всё стояло как при матери. Верхний ящик был набит бумагами, и очков Рябов сразу не нашёл. Он вынимал пачку за пачкой: квитанции за свет, старые хлебные карточки, письма матери из вятской ссылки, перевязанные ботиночным шнурком. Под письмами лежал лист в клетку, сложенный вчетверо, пожелтевший на сгибах.
Это была копия прошения, под копирку. Январь тридцать четвёртого года, Вятка. Ссыльный инженер Сергей Рябов просил разрешить ему вернуться в Москву, к жене, ожидающей ребёнка, и заявлял, что признаёт Национальное правление законной властью и от прежних заблуждений отказывается. Подпись была отцовская, с твёрдым знаком на конце, по-старому.
Ребёнком, которого ожидали, был он сам. Он родился в апреле.
Рябов долго сидел над ящиком. Сначала ему стало легко, почти весело: вот она, дедова планка, вчетверо сложенная. Значит, можно. Значит, все так живут, и отец жил, и нечего было сорок лет молчать за столом, когда при нём говорили о должностях. Потом лёгкость прошла, и он подумал о другом. Отец подписал один раз, ради него, и потом сорок лет не подписывал ничего, и бумагу эту не сжёг, а держал в верхнем ящике, рядом с очками, которые берут каждый день.
И послал за очками его.
Очки нашлись в футляре, у самой стенки. Рябов положил лист на место, под письма, и задвинул ящик.
В больнице отец надел очки и посмотрел на него через стёкла, как смотрят на чертёж.
— Нашёл?
— Нашёл.
— Ну вот, — сказал отец. — Теперь ты знаешь, сколько это стоит. А решать тебе, я тут не советчик. Я своё подписал.
Заявление Рябов отнёс Климуку в понедельник. Климук пробежал полстраницы глазами, сказал «ну и правильно, что тут думать» и убрал в папку. Всё заняло меньше минуты.
Отдел он принял с нового года. Машину сменили весной. Отец умер в марте, при сиделке, которую теперь можно было нанять. Разбирая стол, Рябов забрал лист в клетку себе и положил дома в верхний ящик, к своим очкам. Своей копии он не снял, и положить рядом было нечего.