Брод
Виктору Некрасову, с поклоном
Приказ приходит в десятом часу вечера. К рассвету заминировать брод ниже разбитого моста, оба выхода. Комбат читает его при коптилке, сделанной из гильзы, и смотрит на меня.
— Мин сколько?
— Сорок две. Из них противотанковых шестнадцать.
— А надо?
— На два выхода штук сто двадцать.
Комбат молчит. Мы оба знаем, что мин не привезут. Их не привозили в августе под Ростовом и в сентябре на Кубани. Взрывчатку мы выплавляли из немецких снарядов, которые не разорвались, и Лукошкин, мой ординарец, говорил, что немец человек аккуратный и неразорвавшихся у него мало.
— Сходи к англичанам, — говорит комбат. — У них всё есть.
Англичане стоят левее нас, за кукурузным полем, на той же горской земле. Земля здесь не наша и не их. Хозяин двора, в котором стоит наша кухня, старик в папахе, каждое утро молча смотрит, как мы берём воду из его колодца, и я каждое утро с ним здороваюсь. Он кивает. Больше мы друг другу ничего не сказали за три недели.
Идём с Лукошкиным через кукурузу. Она сухая, гремит, и немцы из-за реки пускают на шорох ракету, потом вторую. Лежим. Пахнет пылью и почему-то яблоками.
Английский сапёрный лейтенант сидит в блиндаже, обшитом досками от ящиков. Ему лет двадцать три, он рыжий, обгоревший, и фамилия его Харрис. По-русски он знает «здрасте» и «давай». Я по-английски помню из института слов двести, в основном про балки и фермы. Я рисую ему брод на папиросной коробке и пишу цифру: 120. Потом зачёркиваю и пишу: 42.
Он смотрит на коробку, потом на меня, и я вижу, что он понял всё, включая Ростов и Кубань. Он ничего не говорит. Он выходит, и через десять минут его солдаты начинают выносить из ровика плоские зелёные жестянки с ручками, похожие на судки для обеда.
Мины у них другие. Взрыватель ставится не сверху, а сбоку, и чека вынимается на себя. Харрис показывает мне два раза, медленно, как показывают фокус ребёнку. На третий раз делаю я. Он говорит «гуд», Лукошкин говорит «ерунда, товарищ лейтенант, не сложней примуса». Слово «товарищ» у нас в батальоне говорит он один: в восемнадцатом году он неделю служил у красных и привык.
Работаем с полуночи. Луны нет, и это хорошо. Терек шумит по камням, и это тоже хорошо: не слышно лопат. Мои сапёры копают лунки, англичане подносят жестянки, я ставлю взрыватели на нашем выходе, Харрис на дальнем. Каждую мину отмечаю на схеме крестиком. Руки мёрзнут. Вода в Тереке с гор, ледяная даже в сентябре, а сейчас конец октября.
Часа в три Харрис приползает ко мне и суёт в руку сигарету. Курить нельзя, и он это знает. Я кладу её за отворот пилотки. Он показывает на мою схему, потом на свою, и мы сверяем крестики под плащ-палаткой, с фонариком. У него схема на клеёнке, цветными карандашами. У меня на обороте расчётной ведомости, химическим. Крестики сходятся.
К пяти кончаем. Сто четырнадцать штук, из них наших сорок две. На шесть не хватило времени.
Танки идут в семь с минутами, когда с воды сходит туман. Их восемь. Я лежу в ячейке у берега и считаю, потому что больше мне делать нечего: сапёр своё сделал ночью. Первый входит в воду, проходит реку, лезет на наш выход. Под ним хлопает глухо, негромко, он разворачивается боком и встаёт. Второй берёт левее и встаёт на дальнем выходе, у Харриса. Остальные шесть стоят на том берегу и бьют через реку.
Бьют долго. Потом уходят.
К полудню считаемся. У меня трое убитых и пять раненых. Лукошкину осколком срезало каблук, и он ходит по окопу косо и ругается, что сапоги были ещё довоенные. Иду через кукурузу к англичанам отдать схему, так положено.
В блиндаже, обшитом досками от ящиков, сидит незнакомый сержант. Он встаёт, берёт мою ведомость, долго смотрит на крестики. Потом достаёт из планшета клеёнку с цветными карандашами и кладёт рядом. На клеёнке с краю бурое пятно.
— Харрис? — спрашиваю я.
Сержант качает головой и показывает пальцем в земляной пол.
Иду обратно. На полпути сажусь в кукурузе, достаю из-за отворота пилотки сигарету и закуриваю. Табак сладкий, слабый, не наш. Днём курить можно.
У колодца стоит старик в папахе. Я здороваюсь. Он кивает, потом вдруг сам берёт ведро, опускает, достаёт и ставит передо мной. Вода ледяная, с гор.
Через месяц в газете, которую привозят вместе с сухарями, написано, что на Тереке русские и английские полки встали рядом. Лукошкин читает вслух и хмыкает. Мы не стояли. Мы лежали, и не рядом, а через кукурузное поле. Но крестики сходились.