Аршин
Происшествия
«Тифлисский листок», 13 октября 1904 года
В ночь на 12 октября в Тёмных рядах, в мануфактурном магазине А. М. Читахова, найден убитым старший приказчик Оганес Сааков, 43 лет, служивший у хозяина одиннадцать лет. Касса цела, товар не тронут. Дознание производится.
1
Заметку эту писал не я. Я в ту неделю учил буквы.
Князь Атенели сдержал слово. Три вечера из семи я приходил к нему на балкон с дедовой тетрадью, он ставил между нами лампу и графин воды и показывал мне по три буквы за вечер, не больше. Он говорил, что четвёртая буква у взрослого человека вытесняет первую и что при таком ходе дела я дочитаю тетрадь как раз к приезду наместника, которого в городе ещё не было. К двенадцатому октября я знал восемнадцать букв и мог прочесть вывеску духана напротив, не понимая в ней ни слова. Это было странное чувство: будто слышишь, как за стеной говорят, и различаешь голоса, а о чём говорят, не знаешь.
Вторую строфу мы разобрали наполовину. Князь читал её про себя, потом переводил мне по строке, и всякий раз перед тем, как перевести, пил воду.
Утром двенадцатого за мной прислал дядя Аршак.
Я должен сказать о нём несколько слов, потому что до того дня видел его четыре раза. Аршак Мартынович Читахов был женат на младшей сестре моего отца, Варваре Автономовне, которую увёз из Казани тридцать лет назад. Он торговал ситцем, коленкором и сукном, имел магазин в Тёмных рядах и дом на склоне, с балконом во всю стену. Это он устроил меня в газету. Это он, увидев моё казанское пальто, молча взял меня за рукав, отвёл к своему портному и велел сшить другое из собственного сукна. О деньгах при этом не было сказано ни слова, и я, человек неопытный, принял молчание за подарок.
Он принял меня в конторе при доме. Усадил, велел подать кофе и полчаса расспрашивал, здорова ли казанская тётка, пишет ли она и почём в Казани дрова. Он был грузен, сед и говорил по-русски чисто, только слишком старательно, как человек, который каждую фразу сначала проверяет на свет. Я отвечал и ждал.
— Сандро, — сказал он наконец. Он один из всей родни звал меня так, как звал двор. — У меня ночью убили Ивана Петровича.
Я не сразу понял, что Иван Петрович и есть Оганес Сааков, старший приказчик: в магазине его звали по-русски, для покупателей.
— Его нашли утром за прилавком. Полиция уже там, твой князь тоже там. Я прошу тебя об одном одолжении, первом за всё время. Не пиши об этом.
— Дядя, о таком напишут и без меня. Хроника идёт из участка.
— Пусть напишут пять строк. Я прошу, чтобы не писал ты. Ты будешь ходить, спрашивать, слушать, ты это умеешь, я слышал про твоего аптекаря. Не ходи и не спрашивай.
Я сказал, что ему, должно быть, есть чего опасаться, раз он просит. Он долго смотрел на меня, потом отпер ящик стола и положил передо мной три листка.
Это были письма, написанные по-русски, печатными буквами, на дешёвой бумаге. Первое было помечено концом августа. В нём говорилось, что комитет, действующий в защиту народного достояния, обложил господина Читахова взносом в 500 (пятьсот) рублей, каковую сумму надлежит приготовить и ждать указаний. Второе, сентябрьское, напоминало, что срок прошёл. Третье пришло неделю назад и было короче остальных: деньги оставить в самом магазине, на третьей полке, в штуке серого коленкора, в субботу после закрытия, а в случае неуплаты в означенный срок комитет будет вынужден принять меры.
— Какой комитет? — спросил я.
— Какой хочешь, — сказал дядя. — После прошлого года их в городе столько, что я не разбираю. У церкви отняли землю и школы, и теперь всякий мальчишка с револьвером пишет от имени народа. Я не дал. Я честный купец, я даю на церковь и на приют, а на револьверы не даю. В субботу я ничего не положил. Во вторник убили Ивана Петровича.
— Вы показывали письма полиции?
— Нет. И ты не покажешь. Если полиция узнает про комитет, завтра узнают жандармы. Жандармы придут не к комитету, они придут ко мне и спросят, кому я давал раньше и кто из моих друзей даёт теперь. У меня половина рядов в друзьях.
Он собрал листки и запер ящик.
— Ты мне не чужой, — сказал он. — Я не хочу говорить, чем ты мне обязан. Обещай.
Я обещал. Я был ему обязан местом и пальто, а кроме того, мне в самом деле казалось, что на этот раз я всё понимаю. Три недели назад я искал в чужой смерти тайну и нашёл ложки. Теперь мне показывали тайну готовую, с комитетом и печатными буквами, и я, гордясь своей опытностью, сразу стал искать ложки. Я подумал: приказчик, одиннадцать лет при чужих деньгах; надо посмотреть, не тронута ли касса на самом деле.
Об одном я умолчал. Пока дядя запирал ящик, я успел заметить, что первое письмо кончалось зачёркнутой строкой. Под чертой ещё можно было разобрать: «С совершенным почте». Я тогда решил, что это смешно, и больше ничего не решил.
2
От участка до Тёмных рядов было тысяча сто шагов, и князь Луарсаб Атенели прошёл их пешком, потому что доктор велел ему ходить. В рядах и днём горели лампы. Лавки стояли открытые все, кроме одной, и возле закрытой молча толпились соседи, которые при виде пристава разошлись по местам и принялись перекладывать товар.
Покойный лежал за прилавком на боку. Удар пришёлся в висок, один, и крови было немного. Околоточный Сидоренко доложил, что нашёл тело младший приказчик, отпиравший утром магазин, что передняя дверь была заперта изнутри на засов, задняя прикрыта, касса цела, а в кассе двести семнадцать рублей с копейками. Князь спросил, чем били. Сидоренко не знал.
Князь опустился на корточки, чего не делал с весны, и пожалел об этом раньше, чем колени коснулись пола. Под прилавком, на двух гвоздях, вбитых так, чтобы рука находила не глядя, лежал аршин. Это был хороший рабочий аршин, кленовый, затёртый ладонями добела, с железными наконечниками. Один наконечник был вытерт чище другого.
Второй аршин висел на стене у кассы, на виду, и на нём стояло старое думское клеймо. Князь провёл по нему пальцем и посмотрел на палец. Пыль лежала такая, какая собирается за год.
Он снял клеймёный аршин со стены, положил на прилавок, а рядом положил рабочий и сровнял их с одного конца. С другого конца рабочий не доходил до клеймёного на ширину пальца. Князь прикинул в уме: палец с аршина, штука ситца в сорок аршин, сто штук в месяц. Выходило, что магазин каждый месяц продавал воздуха рублей на двадцать пять, и продавал, судя по ладоням на клёне, не первый год.
В дверях стало темно: вошёл хозяин. Читахова князь знал лет двадцать, как знают человека, с которым раскланиваются на Пасху. За хозяином, в новом пальто хорошего сукна, шёл мальчик из Казани. Князь понял, зачем его привели, и не обиделся: при племяннике из газеты пристав будет вежливее, так рассудил бы любой купец.
— Ваше сиятельство, — сказал Читахов. — Одиннадцать лет. Как сын.
— Кто оставался вчера после закрытия?
— Он один. Он всегда оставался один, он сводил книги.
— Ключи?
— От передней двери у меня и у него. От задней у него и у Гарегина.
Гарегин, младший приказчик, стоял у полок с мальчиком-рассыльным. Когда назвали его имя, он наклонился к мальчику и сказал по-армянски, тихо и быстро, чтобы тот молчал про ключ: молодой хозяин брал его за книгой, книгу взял и ключ вернул, и нечего об этом говорить. Мальчик спросил, что будет с аршином. Гарегин ответил, что аршин хозяйский, хозяин за него и ответит, а Иван Петрович про аршин знал лучше всех и на том одиннадцать лет сидел у хозяина на шее.
Князь смотрел на Читахова. Читахов слышал каждое слово и не повернул головы, только у него побелели уши. Племянник стоял между ними и разглядывал полки с тем же вежливым лицом, с каким три недели назад смотрел во двор вдовы. Восемнадцать букв ему тут помочь не могли, это были буквы другого языка.
На третьей полке одна штука серого коленкора была смотана криво, не по-приказчичьи, и торчала из ряда. Князь заметил её и не понял, и запомнил именно потому, что не понял.
Молодому хозяину было шестнадцать лет, и ходил он в гимназической фуражке. Князь решил ничего не спрашивать при отце. Он попросил воды, и Читахов сам налил ему из графина, и рука у купца не дрожала.
— Аршин из-под прилавка я заберу, — сказал князь. — Им били.
— Берите, — сказал Читахов. — У меня есть другой.
Они посмотрели друг на друга, и оба поняли, что про ширину пальца при мальчике из газеты сказано не будет.
3
Вечером я пришёл на урок, но урока не было. Князь сидел на балконе, долго пил воду и спросил только, какой длины аршин.
— Шестнадцать вершков, — сказал я.
— Это в аптеке шестнадцать. В рядах бывает по-разному.
Больше он ничего не объяснил. Я мог бы рассказать ему про письма и не рассказал: я обещал. Мы просидели час, зная каждый своё, и разошлись недовольные друг другом, как два аптекаря, у которых по половине рецепта.
Наутро мне принесли записку без подписи. Меня просили зайти по частному делу в дом, на котором не было вывески.
Ротмистр Вележев оказался моих лет или немногим старше, в штатском, с мягким подбородком и внимательными руками. Он встал мне навстречу и сказал, что читал мои стихи. Я знал, что в Казани продано одиннадцать экземпляров, и про все одиннадцать знал, у кого они лежат. Человек, который начинает знакомство с такой лжи, либо очень глуп, либо хочет показать, что навёл справки. Ротмистр глуп не был.
— Вы человек русский, господин Васянин, казанский, — сказал он, и я отметил, что за три недели он первый в этом городе назвал меня правильно и что мне это неприятно. — Вы здесь недавно и ни с кем не связаны. У вашего дяди неприятность. Я могу сделать так, чтобы она не стала большей.
— У дяди убили приказчика. Это дело полиции.
— Вашему дяде писали. Трижды. Не утруждайтесь, я знаю это не от него: в рядах пишут многим, и кое-кто приходит советоваться. Меня не занимает приказчик. Меня занимает, кто из знакомых Аршака Мартыновича платит охотно. Вы бываете в доме, вы слышите, о чём говорят за столом.
— За столом говорят по-армянски.
Он улыбнулся, как улыбаются удачной отговорке.
— Фамилии на всех языках звучат одинаково. Я не тороплю. Подумайте вот о чём: если дело об убийстве окажется делом о комитете, оно перейдёт ко мне целиком, с вашим дядей, его книгами и его гостями. А если мне заранее известно, кого искать, дядя мне не нужен.
Я сказал, что подумаю. На лестнице я понял, что уже второй человек за два дня предлагает мне молчать или говорить в счёт родства и что родство в этом городе ходит наравне с деньгами.
4
В тот же день дядя позвал меня обедать. Я пошёл, потому что отказаться было нельзя, и всю дорогу думал, что сажусь за тот самый стол.
Тётка Варвара Автономовна была похожа на отца так, что мне делалось не по себе: тот же тонкий нос, та же привычка молчать, глядя на собеседника поверх очков. За тридцать лет она выучилась говорить по-армянски с прислугой и по-грузински с зеленщиком, а со мной говорила по-казански, налегая на «о». Дочь человека, которого в Казани записали Автономом, прожила в его городе полжизни и не знала, что это его город. Я ещё не решил, говорить ли ей.
Сын их, Рубен, сидел напротив меня в гимназической тужурке. Ему было шестнадцать лет, он был длинен, сутул и не ел. Правая рука у него лежала под скатертью. Я заметил это, как замечают неловкость подростка, и больше никак.
Говорили о покойном. Дядя сказал, что заказал панихиду и что вдове будет положена пенсия. Тётка сказала, что Иван Петрович был человек аккуратный. Я, чтобы сказать хоть что-нибудь, спросил, не было ли у него врагов.
— У него были должники, — сказал Рубен, не поднимая глаз. — Он умел напоминать. В означенный срок.
Дядя положил вилку. Тётка посмотрела на сына поверх очков. Рубен покраснел до воротника, извинился и вышел из-за стола, и всё это заняло меньше времени, чем нужно, чтобы об этом рассказать. Слова я услышал. Они стояли в третьем письме. Я подумал, что отец, должно быть, показывал письма сыну, и на этом успокоился.
После обеда дядя увёл меня в контору.
— У меня к тебе дело, уже настоящее. Все русские письма у меня писал Иван Петрович. Москва ждёт ответа насчёт осеннего ситца, а писать некому: Гарегин пишет как курица, я пишу как купец. Ты литератор. Вот копировальная книга, посмотри, как он это делал, и напиши так же.
Он оставил меня одного. В книге, на тонких листах, стояли оттиски всех писем фирмы за последние два года, написанные красивой приказчичьей рукой. Я читал их скучая, как читают чужие счета, и на четвёртом письме перестал скучать.
Бакинскому покупателю напоминали о долге в 320 (триста двадцать) рублей, каковую сумму надлежит внести, а в случае неуплаты в означенный срок фирма будет вынуждена принять меры. Под письмом стояло: «С совершенным почтением».
Я перелистал книгу до конца. Иван Петрович писал должникам раз в месяц, и всякий раз сумма стояла цифрами и в скобках прописью, всякий раз за ней шло «каковую», и всякий раз фирма была вынуждена. Это был не почерк, почерк в тех письмах был спрятан за печатными буквами. Это был голос. Человек может переменить руку, но одиннадцать лет пишет напоминания и уже не умеет потребовать денег иначе, даже если требует их от имени народа. В первом письме он дописался по привычке до совершенного почтения и спохватился на половине слова.
Никакого комитета не было. Старший приказчик Читахова обложил взносом собственного хозяина, и деньги велел положить туда, куда после закрытия мог дотянуться один он.
Я сидел над книгой и радовался, как радовался три недели назад родительному падежу. Ложки нашлись. Комитета нет, значит, ротмистру нечего делать в дядином доме, и стоит мне сказать одно слово, как половина рядов будет спать спокойно. Потом я подумал дальше, и радости убавилось. Если комитета нет, то приказчика убил не комитет. Его убил тот, кто знал про письма и знал, кто их пишет, а таких людей в доме было, сколько я мог судить, двое, и с обоими я только что обедал.
Письмо в Москву я написал. Оно вышло коротким и дурным, и дядя, прочитав, сказал, что Иван Петрович писал лучше.
5
Я обещал дяде не писать, не ходить и не спрашивать. Рассказывать я не обещал, и за эту лазейку мне неловко до сих пор. Вечером я пошёл к князю без тетради.
Он выслушал про три письма, про скобки с прописью и про зачёркнутое почтение и ни разу не перебил. Про ротмистра он спросил только, как тот меня называл.
— Васяниным.
— Умный человек, — сказал князь. — Теперь слушайте мою половину.
Он рассказал ровно, как диктуют протокол. Аршин под прилавком короче клеймёного на ширину пальца, и торгуют им давно. Младший приказчик при мне, в двух шагах от меня, сказал мальчику, что аршин хозяйский и что покойный на этом аршине одиннадцать лет сидел у хозяина на шее. Тот же приказчик велел мальчику молчать о том, что в понедельник молодой хозяин брал у него ключ от задней двери.
Я вспомнил лавку, лампы, быстрый шёпот у полок и своё вежливое лицо. Потом я вспомнил руку под скатертью и слова «в означенный срок».
— Ему шестнадцать лет, — сказал я.
— Я знаю, сколько ему лет. Послушайте, что у нас выходит. Вчера у меня был ключ и гимназист, и я не знал, за что гимназисту убивать приказчика. Сегодня вы принесли мне, за что. Если бы письма были от комитета, я обязан был бы отдать их ротмистру, и мальчик ушёл бы к нему вместе с письмами. Письма писал покойник. Значит, это вымогательство и ссора, и мальчик мой.
— Что ему будет, если он ваш?
— Тюрьма. Не каторга, до семнадцати лет каторгу не дают, и сидеть он будет отдельно от взрослых. Сколько лет, решит суд.
— А если ротмистров?
— Не знаю, — сказал князь. — И ротмистр ещё не знает, а хуже этого ничего не бывает.
Он допил воду и встал, держась за перила.
— Пойдёмте. До утра ждать нельзя: ротмистр звал вас сегодня, значит, завтра он позовёт дядю. Вы пойдёте со мной. Про копировальную книгу должен сказать тот, кто её читал.
Я сказал, что после этого меня в тот дом больше не пустят.
— Не пустят, — согласился он и надел фуражку.
6
У Читаховых ещё не спали. Дядя вышел к нам в архалуке, посмотрел на пристава, потом на меня и понял всё раньше, чем было сказано первое слово. Князь заговорил с ним по-армянски. Я стоял у двери и слушал язык, на котором решалась судьба моего двоюродного брата, и различал в нём два слова: «аршин» и «Рубен».
Рубен сошёл сам. Он был одет, застёгнут на все пуговицы, и по лицу его было видно, что он не ложился вторую ночь. Отец сказал ему что-то короткое. Рубен ответил по-русски, как отвечают у доски:
— Я буду говорить по-русски. Пусть запишут как есть.
Письма он нашёл в сентябре, в отцовском столе, от которого давно подобрал ключ. Он показал списанное знакомым, которые в таких вещах понимают, и знакомые смеялись: никакой комитет не просит класть деньги в коленкор и не пишет «каковую сумму». В субботу после закрытия он стоял у задней двери и видел в щель, как Иван Петрович снял с третьей полки серую штуку, размотал её до дощечки и выбранился. Два дня Рубен думал, идти ли к отцу. В понедельник он взял у Гарегина ключ, сказав, что забыл в конторке книгу, и пошёл к Ивану Петровичу сам.
— Я сказал, что всё знаю и чтобы он уходил из магазина. Он сводил книги и не обернулся. Он сказал: пойди скажи отцу. Отец заплатит мне не пятьсот, а тысячу, чтобы я молчал про вот это. И показал мне аршин. А пойдёшь в полицию, говорит, так я расскажу, к каким знакомым ты ходишь по четвергам. Он положил аршин на прилавок и опять сел к книгам. Я не знал про аршин. Я одиннадцать лет не знал.
Он вынул из кармана правую руку и показал приставу ладонь, рассаженную о железный наконечник. Больше он ничего не прибавил, и прибавлять было нечего.
Дядя сидел с закрытыми глазами. Я думал, он заговорит о сыне. Он открыл глаза и заговорил со мной.
— Я просил тебя об одном.
— Я не писал, дядя.
— Ты хуже сделал. Ты прочёл.
Князь сказал ему, уже по-русски, что племянник прочёл вовремя, что без копировальной книги за мальчиком завтра пришли бы другие люди и что книгу и три письма он забирает сейчас. Дядя отпер ящик. Про аршин не было сказано ни слова, и я понял, что князь оставляет его дяде: строже всех за эту меру с купца теперь спросит он сам.
Тётка Варвара Автономовна вынесла сыну узел с тёплым. Она не плакала. В дверях, когда князь с Рубеном уже спускались, она задержала меня за рукав нового пальто.
— В дом больше не ходи, — сказала она, налегая на «о». — Аршак не простит. А мне вот что скажи. Говорят, ты отцовы тетради разбираешь. Он над нами маленькими пел не по-русски, одно слово я помню: нана. Мы с братом думали, так его няньку звали. Узнаешь, что это, приди к обедне и скажи.
Она закрыла дверь. Я спустился на улицу, где князь стоял, отдыхая после лестницы, а Рубен держал узел левой рукой.
7
Протокол князь писал сам, до третьего часа ночи, и выпил за это время два графина воды. Вышло четыре листа. Старший приказчик Сааков подмётными письмами вымогал у хозяина деньги, что удостоверено сличением писем с копировальной книгой магазина. Сын хозяина, шестнадцати лет, узнав об этом, явился к Саакову для объяснения и в ссоре, в запальчивости, нанёс ему удар торговым аршином. Слово «знакомые» в протоколе стояло один раз, слова «четверг» не было. Слова «комитет» не было тоже: в письмах оно было, и письма прилагались, но писал их покойник.
Утром бумаги ушли судебному следователю, а в десятом часу в участок вошёл ротмистр Вележев. Он был в штатском и сел, не дожидаясь приглашения.
— Мне говорят, князь, что у вас ночует молодой Читахов и что при деле есть письма от комитета.
— Письма были. С восьми утра они у следователя. Комитета при деле нет.
— В письмах он есть.
— В письмах есть приказчик, который подписался комитетом. Он и сумму написал прописью в скобках, как в накладной. Если вашему ведомству нужен покойный Сааков, он лежит на Ходживанке.
Ротмистр помолчал. Князь слушал, как он молчит: так молчат люди, которые уже проиграли сегодняшнее и считают завтрашнее.
— Мальчик показал, что советовался со знакомыми. Меня занимают знакомые.
— У гимназиста шестнадцати лет знакомые в гимназии. Спросите у директора.
— Вы нездоровы, князь, — сказал ротмистр мягко и посмотрел на графин. — Вам служить недолго, и вы можете себе позволить. А господину Васянину жить в этом городе долго. Передайте ему, что я его не тороплю.
Он поклонился и вышел. Князь сосчитал его шаги по коридору, их было девятнадцать, и все ровные.
Вечером он сидел на балконе без кувшина. Тетрадь мальчик оставил у него ещё на прошлой неделе, и вторую строфу князь давно прочёл до конца, хотя переводил её по строке в вечер. Первые две строки были про зимнюю ночь: в городе собаки просыпаются раньше людей, и кто слышал их в ту ночь, тот уже не ложился. Их он перевёл честно.
Третья строка была такая: «Я стучал в ворота Атенели, и мне не отворили». Четвёртая: «Не спрашивай с них: у кого заперты ворота, тот тоже не спал».
Ворота эти князь помнил. Они были дубовые, с кованым кольцом, и дед на его памяти ни разу не велел запереть их на ночь раньше, чем в доме погаснет последняя свеча. Теперь князь знал, в какую ночь их заперли рано, и почему в доме нельзя было поминать человека, который в них стучал. Почему этот человек не вернулся, из строфы видно не было. Видно было другое: через много лет, в Казани, на чужой бумаге, он простил дому Атенели то, чего дед себе не простил до смерти.
Мальчик сегодня потерял дядин дом, и потерял по его, князя, слову. Сказать ему теперь, что и в этом доме его деду когда-то не отворили, князь не мог. Он решил, что переведёт «в одни ворота», и понимал при этом, что учит мальчика буквам собственной рукой.
8
Урок был через два дня. Я пришёл в новом пальто, потому что другого у меня уже не было: казанское я сгоряча отдал дворнику.
Сначала я спросил, что значит «нана».
— Ничего не значит, — сказал князь. — Так поют детям, когда укладывают. Как ваше «баю». Кто вам это сказал?
— Тётка. Ей это пел отец.
Князь долго наливал воду. Я подумал, что в воскресенье пойду к обедне и что мне есть что принести: человек, которого в Казани звали Автономом, качал дочь по-грузински. Это было немного за шестнадцатилетнего сына, и ничего другого у меня для неё не было.
Потом мы взялись за строфу. Князь перевёл третью строку: «Я стучал в одни ворота, и мне не отворили». И четвёртую: «Не спрашивай с них: у кого заперты ворота, тот тоже не спал». Он сказал, что речь, надо думать, о той декабрьской ночи тридцать второго года, когда брали заговорщиков, и что подписи в этой строфе нет.
Я смотрел в тетрадь. Три недели назад я видел в ней узор и одно мог сказать твёрдо: строки кончаются одинаково. Эти четыре тоже кончались одинаково, только теперь я знал буквы и прочёл рифму сам: «е», «л», «и». Потому ли, что князь переводил медленнее обычного, или по репортёрской привычке дочитывать, я пошёл по третьей строке от конца к началу слова, по одной букве, как меня учили.
В последнем слове было семь букв, и все семь я знал. Это было первое слово, которое я прочёл по-грузински без подсказки, рукой моего деда, и никаких ворот вообще оно не значило. Оно значило фамилию человека, который сидел напротив меня и пил воду.
Я поднял глаза. Он смотрел на мой палец, остановившийся на строке, и по тому, как он смотрел, я понял, что он всё видит.
Дяде я обещал молчать и слова не сдержал. Князю я ничего не обещал. Я закрыл тетрадь и спросил, какие три буквы у нас сегодня.
9
Об убийстве в Тёмных рядах «Тифлисский листок» больше не напечатал ни строки. Я не писал, как и обещал, а больше писать было некому.
Зато семнадцатого октября на последней полосе, между зубным врачом и продажей рояля, стояло объявление в рамке:
Мануфактурный магазин А. М. Читахова в Тёмных рядах имеет честь известить почтеннейшую публику, что с сего числа товар отпускается мерою, вновь выверенною.
Из всего, что газета сообщила об этом деле, правдой было одно объявление, и дядя заплатил за него по тарифу, построчно.
В тот же день мальчик из магазина принёс мне конверт. В конверте лежал счёт портного за пальто, сукно и работу, на тридцать восемь рублей. Сукно было посчитано честно, по пяти аршин, и я поймал себя на том, что хочу их перемерить. Внизу дядиной рукой, крупно, по-купечески, было приписано: «Срока не назначаю».
Я платил по этому счёту до весны, с построчных.