Список номер семнадцать
Аркадию Аверченко, с поклоном
Мой приятель Пантелей Грымзин, человек тихий и ко всякой власти почтительный, всю зиму мечтал о свободных выборах.
— Вот доживём, — говорил он, грея руки над самоваром, в котором давно не было углей. — Приду я к урне, как гражданин, и опущу бумажку. И никто мне не скажет, какую.
В этом он оказался прав. Никто ему не сказал, какую. Ему сказали двадцать восемь.
К весенним выборам в московскую городскую думу набралось двадцать восемь партийных списков, и каждый список держал агитаторов. Агитатор есть человек, который ходит по квартирам и объясняет хозяевам, чего они на самом деле хотят. Грымзин жил на первом этаже, у самой лестницы, и потому узнал о своих желаниях больше всех в доме.
Первым пришёл молодой человек в пенсне, от списка номер три.
— Вы, конечно, за правовое государство? — спросил он с порога.
— Я не против, — осторожно сказал Грымзин. — А дрова будут?
Молодой человек объяснил, что дрова явятся естественным следствием независимого суда, и оставил книжку в сорок страниц. Книжку Грымзин в тот же вечер использовал по прямому назначению, то есть на растопку, и нашёл, что правовое государство горит ровно, но недолго.
Вторым явился бородатый господин от списка номер одиннадцать и спросил, любит ли Грымзин землю.
— У меня её нет, — сказал Грымзин.
— Будет! — вскричал бородатый. — Вся земля трудовому народу!
— Я служу в страховом обществе, — сказал Грымзин. — Куда мне землю, на подоконник? Вы мне лучше скажите: дрова будут?
Бородатый ответил, что лес тоже отойдёт народу и что Грымзин сможет рубить его наравне со всеми. Грымзин представил себя в лесу, наравне со всеми, с топором, и ему сделалось грустно.
За неделю у него перебывали все. Список номер пять обещал ему веру отцов, номер девять восьмичасовой день, номер четырнадцать проливы, номер двадцать один отмену проливов как пережитка. Дама от списка номер двадцать шесть обещала равноправие женщин и смотрела при этом так строго, что Грымзин, человек холостой, на всякий случай извинился.
Каждому он задавал свой вопрос. Каждый отвечал, что дрова будут, как только восторжествует то, ради чего он пришёл. К субботе Грымзин знал о будущем России всё, что можно знать, и сидел в пальто.
В субботу вечером в дверь постучали ногой. На пороге стоял мрачный человек в кожаной фуражке. Руки у него были заняты: он держал охапку берёзовых поленьев.
— Список номер семнадцать, — сказал он. — Куда свалить?
Грымзин молча показал на печку. Человек свалил дрова, отряхнул рукава и пошёл к двери.
— Постойте, — сказал Грымзин. — А программа? Вы за что?
— Там всё написано, — сказал человек и кивнул на поленья. На верхнем полене химическим карандашом было выведено: «17».
Всю ночь Грымзин топил. Впервые за зиму он снял пальто, потом фуфайку, потом расстегнул воротник. К утру его убеждения сложились окончательно.
В воскресенье он надел чистую манишку, пришёл к урне, как гражданин, и опустил бумажку с номером семнадцать. Никто ему не сказал, какую. Он выбрал сам, и лицо у него было торжественное.
Через неделю напечатали итоги. Я зашёл к Грымзину с газетой.
— Поздравляю, — сказал я. — Список номер семнадцать получил по твоему участку один голос. Ты знаешь, чей это список?
— Чей?
— Большевиков.
Грымзин побледнел и сел на поленницу.
— Как большевиков? Их же прогнали!
— Прогнали и простили. Теперь они партия, как все. Над ними вся Москва смеётся.
— Господи, — сказал Грымзин. — Год я при них мёрз. Год я ждал, когда можно будет выбрать кого-нибудь другого. И вот мне дали свободу, и на первых же выборах я...
Он замолчал и посмотрел на печку. Печка была тёплая.
— А ведь обманули они меня только однажды, — сказал он задумчиво. — Когда были властью. А как стали партией, так сразу принесли дрова.
— Это потому, что им теперь надо нравиться.
— Вот, — сказал Грымзин и поднял палец. — Вот за это я, выходит, и голосовал. Чтобы им всегда надо было нравиться.
Я не нашёл, что возразить. Мы выпили чаю. Самовар на этот раз был горячий.