Сочинение на вольную тему
Джерому Сэлинджеру, с поклоном
Если вам правда охота знать, за что меня вытурили из гимназии, то за сочинение. То есть всем говорят, что за три предмета и за историю с глобусом, но глобус упал сам, а предметы я бы пересдал. Это всё липа. На самом деле за сочинение.
Тема была вольная: «Что дала нам Вторая республика». Вольная тема у нас значит, что писать можно что угодно, лишь бы вышло то самое. Весь класс написал про свободу, конституцию и про то, что отцы проливали кровь. Старик Воздвиженский, наш словесник, читал это вслух и кивал, как конь. Он вообще-то ничего старик, честно. У него рука не гнётся после сорок третьего года, и мел он держит в кулаке.
А я написал одно слово: «Холодильник». И сдал.
Я не хотел никого обидеть, вот в чём штука. Просто у нас дома осенью купили холодильник, белый, выше матери, и отец три вечера подряд открывал его и смотрел внутрь. Просто стоял и смотрел. Там горела лампочка и лежало масло. Отец у меня воевал, у него тоже есть про пролитую кровь, только он про неё никогда не рассказывает. А на холодильник смотрел так, что я подумал: вот оно. Вот за что. Я не смеялся, честное слово. Мне, наоборот, чуть плохо не сделалось.
Воздвиженский моё вслух читать не стал. Он долго держал листок в здоровой руке, потом сложил вдвое и убрал в карман. А директору кто-то всё-таки передал. Директор у нас тип в полосатом костюме, он всем родителям жмёт руку двумя руками, а тем, у кого «Волгарь» новой модели, ещё и за локоть держит. Он сказал, что я циник. В шестнадцать лет, сказал, и уже циник.
Домой я в тот день не пошёл. Не то чтобы я боялся, меня дома сроду пальцем не трогали. Просто я представил, как мать сядет на табуретку прямо в прихожей, в пальто, и будет молчать. Она всегда садится на эту табуретку, когда что-нибудь случается. Я её терпеть не могу, табуретку.
Поэтому я пошёл по Тверской. Был декабрь, везде висели лампочки и в каждой витрине стояло по телевизору. Во всех телевизорах один и тот же тип в галстуке что-то говорил без звука и улыбался, и перед витринами стояли люди и смотрели на него, как мой отец в холодильник. Я тоже постоял. Если честно, я могу час так простоять. Я жутко зависимый.
Потом я зашёл в кафе и позвонил из автомата Соне Лапиной. Мы с ней летом на даче играли в города, и она называла только те, где сама хотела бы жить, и из-за этого всё время проигрывала. Трубку взяла её мать и сказала, что Соня на курсах английского. Теперь все на курсах английского. Я хотел спросить, в каком городе она теперь хочет жить, но матери такое не объяснишь, и я повесил трубку.
Часов в десять я оказался у городского катка. Там есть маленький круг для ребятишек, отгороженный верёвкой, и у верёвки стоит дядька в тулупе. У него одно дело. Когда какой-нибудь малыш разгонится и не может повернуть, дядька ловит его за шиворот, разворачивает и пускает обратно. Ничего не говорит, не учит, руку двумя руками не жмёт. Поймал, развернул, отпустил.
Я простоял там, наверно, час, хотя уже ног не чувствовал. Это была единственная работа во всей Москве, которая не липа. Я даже подумал, что попрошусь к нему в помощники, всё равно в гимназию мне больше не надо. Но каток закрыли, дядька смотал верёвку и ушёл, и я так и не спросил.
Домой я пришёл в втором часу. Мать спала. На кухне горел свет, отец сидел за столом, и перед ним лежал листок, сложенный вдвое. Я его сразу узнал. Старик Воздвиженский, выходит, приходил к нам сам, со своей рукой, через весь город. Меня это прямо убило.
Отец ничего не сказал про гимназию. Он развернул листок, посмотрел на моё одно слово и спросил:
— Это ты про меня?
— Про тебя.
— Смешно было смотреть?
— Нет, — сказал я. — В том-то и дело.
Он подумал. Потом встал, открыл холодильник, и там зажглась лампочка. Мы оба на неё посмотрели.
— В сорок втором, — сказал отец, — я две недели носил в кармане кусок масла в бумажке. Не ел. Носил. Оно растаяло, и шинель потом воняла до зимы.
Больше он ничего не объяснил. Он вообще не объясняет. Достал масло, хлеб, отрезал два куска и намазал оба, толсто, как ребятишкам мажут. Мы съели их стоя, у открытой дверцы.
В гимназию меня обратно не взяли, если вам интересно. Я теперь в другой, за рекой, там тоже полно липы. А сочинение отец забрал себе и куда-то спрятал. Я знаю куда. В холодильник, за маслёнку. Там, говорит, не испортится.