Размежевание
Францу Кафке, с поклоном
Когда учитель чистописания Р. проснулся в то утро, оказалось, что его город за ночь перешёл к другому государству. Об этом сообщало объявление, приклеенное к двери его комнаты изнутри, что было странно, так как дверь он с вечера запер сам и ключ лежал у него под подушкой. Объявление предписывало всем жителям в трёхдневный срок получить в Комиссии по размежеванию удостоверение о местонахождении и поясняло, что житель, не имеющий такого удостоверения, считается не находящимся нигде.
Комиссия занимала здание гимназии, в которой Р. служил девятнадцать лет. В его собственном классе, где на доске ещё оставались выведенные его рукой прописные буквы, теперь помещался стол северных стен. Чиновник, молодой и очень учтивый, выслушал Р. и сказал, что занимается исключительно северными стенами домов, тогда как вопрос о местонахождении жителя складывается из четырёх стен, пола и потолка и потому проходит через шесть столов. Однако он готов был объяснить существо дела, поскольку объяснения, в отличие от удостоверений, выдавались без ограничений.
Граница, сказал чиновник, проведена пока только на карте, и проведена карандашом. Толщина карандашной линии при принятом масштабе соответствует на местности сорока шагам. Всё, что лежит по одну сторону линии, принадлежит одному государству, всё, что по другую, другому, и комиссия успешно выдаёт удостоверения тем и другим. Но дом Р., как показывает план, лежит под самим карандашом. Относительно того, что находится под карандашом, комиссия не может высказаться, пока линия не будет обведена пером.
Р. спросил, когда это случится. Чиновник ответил, что перо заказано, но оба государства должны предварительно согласовать его ширину и цвет чернил, а для этого учреждена особая подкомиссия, которая соберётся, когда будет решено, на чьей стороне ей заседать.
— Но могу ли я пока вернуться домой? — спросил Р.
Чиновник посмотрел на него с участием. Домой, сказал он, вернуться можно, этого никто не запрещает. Но войти под карандаш значит войти в местность, о которой ничего не известно, и комиссия не берётся утверждать, что вошедший туда всё ещё находится где-либо. Сегодня утром Р. вышел оттуда, и то, что он стоит здесь, скорее счастливая случайность, на повторение которой благоразумный человек не стал бы рассчитывать. Разумнее подождать в коридоре.
В коридоре ждали многие. Они сидели на гимназических скамьях, слишком низких для взрослых, так что колени у всех приходились выше пояса, и это придавало им вид провинившихся. Старик рядом с Р., бывший, по его словам, часовщиком, посоветовал ему ни о чём больше не спрашивать. На каждый вопрос, объяснил он, заводят отдельное дело, а дело, однажды заведённое, закрыто быть не может, потому что для закрытия требуется подпись государства, к которому относится проситель. У него самого дел было уже одиннадцать. Он сидел здесь с того времени, когда линии не было и в карандаше, и его держали уже не ради него самого, а для полноты.
Вечером учтивый чиновник, уходя, остановился перед Р. и сказал, чтобы его ободрить, что положение под карандашом имеет и выгодные стороны: там не взыскивают налогов и не призывают на службу. Правда, там не действует и закон о жалованье учителей.
Перо привезли на сорок первый день. Линию обвели в присутствии двух генералов, и она вышла тонкая, в один шаг. Р. вызвали к столу, где прежде стояла его кафедра, и показали план. Новая линия проходила через его комнату, между кроватью и столом. Ему выдали два удостоверения, по одному от каждого государства, и в каждом значилось, что предъявитель проживает в другом.
Чиновник поздравил его с окончанием неопределённости. Отныне, сказал он, Р. вправе спать в одном государстве и работать в другом, предъявляя при переходе оба удостоверения пограничному стражу. Страж в его комнату пока не назначен, и до назначения переход через линию, разумеется, воспрещён; однако Р. предоставляется полная свобода выбрать, по какую сторону её он пожелает ожидать.
Р. вернулся домой в сумерках. Линии на полу видно не было, но он знал по плану, где она лежит: на третьей половице от окна. Он долго стоял у двери. Потом он выбрал стол, потому что за столом можно было по крайней мере писать прошения, зажёг лампу и сел спиной к окну. Кровать оттуда была видна хорошо. Одеяло на ней лежало так, как он оставил его сорок дней назад, откинутое, и в складках его ещё можно было различить место, где спал человек, находившийся где-то.